Книга Золотое время, страница 38 – Ирина Богатырева

Он прибивает трубку к косяку. Бьет снова и снова, она никак не повиснет. Хочется проломить ему башку. Белую, лысую, в мерзких белесых пятнах, как будто его молоком облили, или побелкой, или дерьмом птичьим, да, куриным дерьмом!

Трубка скрипит и трещит, это его отрезвляет. Не расколошматить бы. А, хер с ней. Купит матери новую.

— Дарик, ты с кем-то говорил?

Мама выглядывает из кухни, вытирая полотенцем руки.

— Идем завтракать, всё на столе.

— Да, мам. Иду.

— Кто это?

Она озабоченно смотрит в лицо. Он отводит глаза.

— Знакомый один. Ты не знаешь.

— Знакомый? Сюда звонил? Ты кому-то говорил уже, что приехал?

— Да, вчера в «Одноклассниках» написал. Так, просто приятель старый. Предлагает встретиться.

Он врет – и сам начинает верить. И плевать, что у него даже аккаунта в «Одноклассниках» нет. Надо же как-то объяснить эту случайность, это дурацкое стечение обстоятельств. Иначе как? Ну как он мог узнать, что Ильдар здесь?

Они тогда с катушек съехали. Как только мамонтов этих нашли, им как будто вышибло крышу. Даже бухать перестали. Серый сказал: собираемся и валим. Сгрузили все в «буханку» – целая ночь на это ушла, тяжесть тех костей до сих пор как будто отпечатана у Ильдара в мышцах. Бивни, бедренные кости и черепа носили вдвоем. В свете фонаря зубы и мелкие кости копали, как картоху, – ничего не потерять чтобы.

А потом Серый сказал: валим. Им уже две недели не платили, армяне эти на стройке даже не появлялись. Давно думали валить, но Серый и Белый все тянули, на кладбище таскались и бухали. Хоть шерсти клок, говорил Белый. И продолжал чего-то ждать – хозяев, что ли, зарплаты? Или что все сдвинется с мертвой точки, привезут материалы и начнется опять стройка? Ильдар как тогда не знал, так и сейчас.

После мамонтов стало ясно, что больше ждать нечего, столько, сколько они за них срубят, им на стройке не дадут. Так что валить. Но Белый на это тогда сказал: не, погоди. Дела надо еще доделать. Серый: какие еще дела? Белый зубом так цыкнул мерзко. Да есть тут кой-чего. И при нем замолчал. И Серому, по ходу, сказал уже без Ильдара.

Надо было догадаться. Надо было все понять, ведь признаки были – как стебали его, как глаз с нее не сводили. Но разве мог он понять? Он сопляк был. К тому же запавший на нее по уши. Он такого, за что они взялись, в страшном сне придумать не мог.

Во сне теперь все это и повторялось. От раза к разу, из года в год. Темнота, борьба и стоны. Боль его и чужая – как своя. Дикая, животная страсть и такая же жалость. Все это тогда сплелось, спаялось, стало единым – и стыдом, и страхом, и грехом, от которого не уйти. Нет, он думал, что ушел. Заставил себя забыть. Выбросил из головы. Уехал подальше, в Москву, дожал эту несчастную физику и поступил все-таки в летное, женился, осел в Подмосковье. Он хотел стать другим человеком и стал им, он не Рыжий – прыщавый, влюбленный, дважды прокативший поступление в авиационный. Ильдар Ниязович Гиматдинов – первый пилот, летчик-испытатель. И только во сне мог пережить это снова и снова: и боль, и страсть, и ужас. Животный ужас от того, что все это происходит на самом деле. С ним. С ней.

Мама!

От этого крика в нем все похолодело. Он стоял тогда на проплешине перед школой, на пустыре, залитом мертвенным светом фонаря, а вокруг – ветер, тени. Кто-то промчался по улице, топая и тяжело дыша. Он видел, но не понял, не узнал. Или не хотел узнать. Серого-то узнал точно, а вот кто бежал первым, за кем тот гнался, – не понял. А когда услышал голос – ее голос, – догадался. И сорвался с места, понесся со всех ног: поворот, дом, вот их стройка, а в проулке – старый магазин, разбитая выстрелом рама, из-за стены выбивается свет. Это из подсобки. Он нырнул туда – дверь захлопнулась прямо перед ним, а за ней – сдавленный крик, всхлипы.