Книга Золотое время, страница 43 – Ирина Богатырева

Снова вспышка – Белый в стороне, на коробках, сыто матерится.

— Да не возись, Серый, кончай давай. Мальцу оставь. Рыжий, хочешь? Хочешь ведь, вижу. Телку-то ты нашел. У тебя на нее всегда стоял. Давай, не мнись. Имеешь право.

Тьма пульсирует, тьма рычит, и внутри него уже все пульсирует и рвется, рвется наружу. Нет, он не может, нет, нельзя! Он не такой!

Снова вспышка – и вот он видит, что Серого тоже нет. Перед ним – разверстая алая темнота. Он не понимает, что это и почему его туда так тянет. Ему страшно. Страх заполоняет грудь, страх тянет живот. Страха нет только в члене. Он держит его в руках. Он сам не понял, как сделал это. И кто-то толкает в спину.

— Давай, Рыжий, не томи, не целка.

Алая тьма приближается, наползает. Он чует ее запах. От него кружится голова. Он тянется к ней, берется за бедра руками. Она дергается от его рук – и тут же смиряется. Он чувствует ее страх, ее боль. А потом ему становится ее жалко. Нестерпимо, до судорог жалко. Жалость накрывает его с головой, а он входит во тьму, врывается в нее, и чувствует слезы на щеках, и ревет, и скулит. И растворяется в ней. Так ее, дери, сучье вымя! Давай, Рыжий!

Он чувствует только слезы.

— Ты как вообще живешь-то? – спрашивает снова Белый, хлебая свой чифирь. – Ну, в смысле, работа, деньги, семья? Все нормально? Это хорошо. – Ильдар пытается понять: он что, разве кивал? Нет, не кивал. Но Белому и не надо. – С этим делом тоже нормалек? Ты мужик же еще не старый. Тебе лет-то сколько? Мне ведь шисят четыре, прикинь. Седьмой десяток. И не думал, что доживу. А так, по жизни, нормально все? В смысле, ничего не гложет? Совесть там. А?

Ильдар держит лицо так, что мышцы сводит. Зубы сжаты. Кулаки тоже. Уйти отсюда, на хрен вообще притащился? Встать сейчас и уйти.

— А меня тоже не гложет. Я жил как жил. Свое брал. Кто не берет? Все берут, кто что может. И я брал. Что мог. До чего мог дотянуться. Это нормально, я считаю.

— Ты сейчас серьезно? – Ильдар не выдерживает.

Хочет еще что-то сказать, но осекается: Валерик хитро щурит на него глаз. Заросшая, ощетинившаяся морда – как у старого, седого волка. Такой же тяжелый, испытующий взгляд. Кожа у него сухая и пятнами. Глаза маленькие, в белках – красные прожилки. И правда, что ли, он альбинос?

— Просек, значит. – Белый осклабился, показал щербатый рот. – Я так и знал, что ты все усечешь. Ты парень умный. Что, скажи, тебе-то херово живется? С грехом-то, а? Или для тебя это как – грех, не грех? Погоди, ты же мусульманин? Ильдар Гиматдинов – мусульманин, да? Как у вас там, у мусульман, втроем бабу трахнуть – это грех или нет?

Ухмыляется. Ильдар молчит. Но почему-то не уходит. Все мышцы одеревенели. Что ты хочешь? Что ты водишь и чего добиваешься? Говори, говнюк!

И Белый продолжает:

— У меня тут помер один ваш недавно. Мусульманин тоже. Вон на той койке. Умар. Столько к нему народу навалило! Всю палату заполонили. Сидят, что-то бубнят: бу-бу-бу, бу-бу-бу. Молятся. Родня какая-то, жены, сестры, братья, дети, хер поймет. Целый аул. Бу-бу-бу, бу-бу-бу. Весь день сидели, к вечеру помер. Тоска, сил нет. И никуда ведь не уйдешь. Лежи, любуйся. Телик включил, так они выключают. И так до вечера: бу-бу-бу. Я думал, свихнусь. И знаешь, что понял? – Он ставит на тумбочку допитый стакан. Берет зачем-то очки и протирает их. Кладет обратно. Поднимает на Ильдара узкие глаза, но отводит их и говорит в сторону задернутой шторы: – Я понял, что сам помирать буду, а ко мне ни одна собака не подойдет. Никто не сядет рядом. У меня же никого нет, ни жены, ни детей, никого. И это бы ладно. Так ведь и денег нет, чтобы дома, по-людски, пусть бы с сиделкой. Нет, я тут помирать должен. Как собака. А все почему? – Он снова смотрит на него, и Ильдар видит на его лице настоящую, неприкрытую злость. – Из-за нее все. Только из-за нее! Ты ведь помнишь, что она тогда сказала? Ты ведь там был!