Книга Последний характерник, страница 49 – Валерий Евтушенко

— Готовятся к завтрашнему сражению, укрепляют вал и роют шанцы, — механически отметил он про себя. — Ройте, копайте, но вряд ли вам, панове ляхи, все это поможет. Напрасный труд, лучше бы отдохнули перед боем.

Но все же, тревожное чувство, не покидавшее его с момента получения послания от хана, не оставляло Богдана. Чем больше гетман размышлял о причинах столь позднего вызова, тем сумрачнее становилось у него на душе. Он понимал, что произошло нечто непредвиденное, так как расстался с ханом уже перед самым заходом солнца и они подробно обсудили план завтрашней битвы.

Хмельницкий тревожился не напрасно. Уже после первого обмена приветствиями, хан, принявший его полулежа, облокотясь на подушки, в окружении своих мурз, сообщил, что в завтрашнем сражении татары участия принимать не будут. На недоуменный вопрос гетмана, чем объяснить такое внезапное изменение выработанных буквально несколько часов назад планов, Ислам — Гирей уклончиво ответил, что не видит смысла напрасно проливать кровь правоверных, если желанного результата можно добиться мирным путем. С похолодевшим сердцем Хмельницкий прямо спросил, не предложили ли ему поляки выгодных условий мира. Хан не стал юлить и так же прямо ответил, что король предлагает перемирие на условиях, которые он считает вполне приемлемыми…

В свое расположение гетман возвратился только на рассвете, хмурый как грозовая туча. Сейчас он с чувством глубокого стыда вспоминал, как на коленях упрашивал хана изменить свое решение, доказывая, что победа над поляками практически в их руках и принесет она гораздо большую выгоду хану, чем ему пообещал король. Несмотря на все уговоры, Ислам Гирей оставался непреклонным, заявив, что и от Хмельницкого ожидает прекращения военных действий. В конце концов, хан согласился с тем, чтобы казаки начали битву и даже обещал поддержку татар. Но, если победа не будет достигнута и в этот раз, то он заключит с поляками мир.

— Гетман, чего ты добиваешься? — прямо спросил Ислам Гирей в конце беседы. — Ты завтра и без меня можешь одержать победу, пленить или даже убить короля. Но у кого ты тогда будешь искать защиту казацких прав и привилегий? Кто с тобой станет после этого вступать в переговоры, если ты поднимешь руку на венценосную особу, своего монарха, которому ты принес клятву верности? Одно дело взять в плен Потоцкого или Калиновского, другое дело посягнуть на короля Речи Посполитой. Кто после этого поверит в твои благие намерения? В глазах всех сопредельных государей ты будешь выглядеть бунтовщиком и мятежником.

Видя, что Хмельницкий медлит с ответом, хан с заметным раздражением продолжал:

— Ты, гетман, вышел из Сечи и развязал эту войну, чтобы добиться казацкого реестра в жалких двенадцать тысяч. Ведь именно таким было твое требование к ляшскому сенату даже после Желтых Вод и Корсуня. Мое слово порукой, что король завтра же согласится на реестр в сорок тысяч. Ты хотел, чтобы на Украйне не преследовалась ваша вера. Обещаю, король даст согласие и на это. Ты настаивал на возвращении казацких привилегий, — король возвратит вам их. Хочешь автономию для казаков? И с этим король согласится. Что еще ты хочешь? Пусть Чигирин будет гетманской ставкой? Считай вопрос решенным. Завтра же сами ляхи преподнесут нам мир на тех условиях, которые мы им поставим. Так зачем же зря проливать кровь наших воинов?