Книга Второй шанс для Лекаря. Том 1, страница 159 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Это где ж такое? — удивился он.

— В лихорадочной палате!

Аркашка аж поперхнулся.

— Ты… ты чего удумал? Я же здоровый! — воскликнул он.

— Вот и полежишь денёк здоровым среди хворых, — я поднялся. — Место надёжнее не выдумаешь. В лихорадочную чужой человек по своей воле не сунется, заразы боятся пуще ножа. А ты полежишь под казённым одеялом, поешь казённых щей, и до завтрашнего вечера тебя в целом городе не сыщет никто.

— А если подхвачу что? Как мне тогда быть? — взвыл он.

— Подхватишь — вытащу. Куда ж ты от меня денешься? Буду лечить. Но за всё «добро», что ты для меня сделал, уж как-нибудь потерпишь. Ничего страшного с тобой не случится. Собирайся, говорю! — велел я. — Да, и вот ещё что. Ты давеча начал про здоровье того господина, которому я в лицо плюнул. Что там с ним? Договаривай.

Аркашка, уже увязывавший свой тощий узелок, обернулся.

— А, вон ты про что… Так грудью он скорбный, Михайло. Сердцем, говорят. Неужто ты уже всё забыл? Хотя… Учитывая, в каком состоянии ты был в тот вечер, зря я этим вопросом задаюсь. Ты ведь тогда в рожу ему плюнул да закричал, мол, подстроено всё! И его аж перекосило. Побагровел, за грудь схватился, воздух ртом ловит как рыба. Поручик ему из склянки что-то под нос совал. Водой отпаивали. Я уж думал, тут ему и конец. Но ничего. Отдышался кое-как. А после, сказывают, лютовал, что тебя со свету сживёт. Оно ведь, Михайло, может, и не в деньгах вовсе дело. Ты ж его, почитай, чуть на тот свет не спровадил тем плевком.

Я слушал и укладывал каждое слово.

Видимо, речь о той же болезни, которую лекарь на своём веку встречает тысячи раз. Грудная жаба. Или, если говорить на языке моего века — стенокардия. Мало крови сердце получает.

Тучный, злой, старый игрок с грудной жабой, которого один мой плевок едва не убил на месте… Вот, стало быть, какая карта лежала в этой колоде козырем. И вот отчего он так люто хотел моей шкуры.

В прошлой жизни я бы сказал, что иду на переговоры с человеком, у которого нестабильная стенокардия. В этой я сказал себе проще: иду к больному. А больного я не боялся ещё ни разу в жизни.

* * *

В Мариинскую мы добирались порознь, старались перемещаться задами, через закоулки. Аркашку я провёл через чёрный ход и в лихорадочной палате сдал с рук на руки Никитину, а затем отозвал того в угол.

И принялся лгать. Не хотелось мне вешать коллеге лапшу на уши, но деваться некуда.

— Алексей Степанович, нужна ваша помощь, и спрашивать лишнего не надо. Вот больной. Горячка у него сомнительная, может, есть, может, нет, подержим до завтра для верности. Запишите его в скорбный лист рабом божьим Аркадием. Без фамилии. Память ему отшибло, страдальцу эдакому. И если кто чужой станет про него спрашивать, кто бы ни был, сперва скажите мне. Мой это пациент, понятно?

Никитин поглядел на меня, на трясущегося Аркашку, снова на меня. Глаза у него сделались круглые, но вопросов, спасибо ему, не последовало.

— Понял, Михаил Алексеевич. Раб божий Аркадий. Положу с краю, подальше от нашего Фрола. Тот слишком уж болтлив.

Золотой человек! Аркашку стонущего уложили с краю под серое одеяло, и он тут же натянул его до самых глаз, откуда продолжал следить за мной с видом утопающего. Бормотал что-то себе под нос, возмущался, что тут он точно подхватит болезнь.