Книга Второй шанс для Лекаря. Том 2, страница 32 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Есть пять раз в день по чуть-чуть, чтоб желудок пустым не стоял. Пустой он сам себя ест. Каши слизистые, молоко тёплое, кисели, яйцо всмятку, отварное мясо тощее.

Вон из жизни насовсем перец, горчицу, копчёное, кислое, кофе и всякий хмель, и особенно вино на перце убрать срочно! Спать вдосталь, гневаться вполсилы, потому что жёлчный человек жжёт сам себя.

На случай огня под ложечкой я отвесил ему жжёной магнезии, совсем чуть-чуть, на кончике ножа растворить в тёплой воде. Это помогает немного унять боль.

— И последнее, Дмитрий Саввич. Самое важное, важнее всего, что я описал. Рана ваша нынче смирная, но она много лет росла. Посему запомните два знака. Первый: ежели стул станет чёрным, как дёготь. Второй: ежели боль ударит вдруг разом, как ножом, так, что не разогнуться. При любом из двух — никаких капель! Сразу же слать за мной в тот же час, хоть ночью, хоть в Христов день. Это уже не хворь будет, Дмитрий Саввич. Это смерть в дверях, и счёт пойдёт на часы. Так что запомните сказанное мной навсегда.

Я не пугал его. Просто видел в прошлой жизни, чем кончаются многолетние язвы, когда рана проедает стенку насквозь или вскрывает сосуд. Видел и оперировал — в моей практике случалось и такое. Оттого советовал стелить соломку заранее.

Пряхин ушёл с записью в кармане.

А я сидел над его опустевшим стулом и думал о том, что нынешний приём стоил бы отдельной главы в учебнике, которого никто никогда не напишет. Болезнь одна в любом времени.

Вечером, разложив на столе бумаги, я подводил итоги рабочие и производственные. В очередной раз убедился, как много у меня в Мариинской больнице дворян. Вернее, не много, но бывают часто.

И есть на то причина.

То, что Мариинская больница звалась «Больницей для бедных», вовсе не означало, будто в её коридорах нельзя встретить благородного человека. В Петербурге хватало дворян, у которых из всего фамильного величия оставалась одна лишь фамилия.

Мелкие чиновники, выслужившие личное дворянство, обедневшие провинциальные помещики и застрявшие в столице вдовы титулярных советников. Все они были слишком горды, чтобы просить милостыню, но слишком нищи, чтобы платить частным лекарям.

Для них Мариинская больница, созданная милостью государыни Марии Фёдоровны, была единственным спасением, ведь здесь бесплатно лечили любое звание и сословие.

Но главной моей темой для рассуждений была не больница.

Передо мной, поверх записей, лежала буковая трубка, одна из первых шести, что прислал Сила Гордеич. Я забрал её себе на пробу.

Остальные пять стояли у Робека, дожидаясь сестёр. К концу месяца мастер сулил полную дюжину, за ней, не переводя дух, — вторую.

А трубка ведь — это только первая ласточка. Самая простая из всего, что можно поднять в этом веке здешними руками. В голове у меня, в дальнем ящике, лежали и другие. Снаряд, чтобы мерить напор крови в жилах числом, а не пальцами.

Стёкла для глаз, подобранные по строкам с доски, а не с лотка наугад.

Градусник для жара, чтобы слово «горит» перестало быть единственной мерой.

И многое ещё, чему покуда рано было даже имя называть вслух. Всему свой час. Трубка проложит дорогу, а дальше… Посмотрим!

Додумать эту приятную мысль мне не дали.

За окном, над крышами в стороне Песков, стояло зарево. Не закатное, закат отгорел час назад, а живое, рыжее, с рваным нижним краем, и по улице уже бежали, стуча сапогами, и кто-то кричал «горит», хотя это и так было видно всем.