Книга Второй шанс для Лекаря. Том 2, страница 45 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Сухая гортань свистит, мокрая молчит, — объяснил я. — Погляди на него через час и сам скажешь, кто прав.

Через час мальчонка кашлял реже, и лай в его кашле сменился сипотцой. Через два уснул у матери на коленях, приоткрыв рот, и свист его сошёл на ровное сопение. Мать сидела не шевелясь, затекшая, счастливая, и глядела на него так, что мешать ей я не стал. Подошёл только перед полуднем, когда она сама начала клевать носом.

— Слушай меня внимательно и запомни накрепко. Нынче ночью может опять засипеть, ночь такому горлу не подруга. Тогда в чугун кипятку, дитя над паром, и сидеть с ним. Что угодно делать, петь ему, сказки рассказывать, лишь бы не плакал. А вот ежели увидишь у него в горле плёнки серые, будто паутина грязная, или сглотнуть не сможет вовсе, тогда хватай в охапку и бегом сюда, хоть ночью, хоть в метель. Стучи, пока не отворят. А теперь повтори всё, что я сказал.

Всегда прошу и коллег, и пациентов повторить. А то некоторые порой кивают, а на деле ничего не понимают.

Она повторила, сбиваясь, три раза кряду, и на третий раз вышло чисто.

Когда я выходил из малой палаты, по коридору шёл Мейер. Карл Фёдорович заглянул в отворённую дверь, оглядел лохань посреди палаты, мокрое окно, спящего у бабы на коленях мальчонку. Постоял. Хмыкнул и пошёл себе дальше. Наверняка позже начнёт меня расспрашивать, что тут творилось. Да я и сам ему расскажу.

А пока следую его совету. Ломаю! И двигаю местную науку вперёд!

* * *

Домой я вернулся в сумерках и ещё от угла увидел у крыльца Бутурлиных дорожную коляску, забрызганную грязью по самые окна.

В передней пахло дорогой и мокрым сукном. Отец стоял у лестницы, ещё в дорожном платье, и стягивал перчатки. Я не видел его почти две недели, и за это время он, по своему обыкновению, не изменился ни на волос.

— Батюшка, с возвращением.

— Михайло, — он оглядел меня с головы до сапог, коротко, по-хозяйски. — Поздно ходишь.

— Больница держит.

— Знаю, что больница.

Гриша унёс его шинель, и мы остались в передней вдвоём, при одной свече.

— Как ваши дела разрешились? — спросил я.

— Складно, — он разгладил перчатки на перилах, одну поверх другой. — Бумаги мои в сенате прошли, дело кончено. Скорее кончено, чем я рассчитывал. Стало быть, съездил не зря.

Больше про сенат он ничего не сказал. Я и не спрашивал. Голос его был ровный, значит, доволен. Рабочий вопрос решён.

— Виделся я на неделе с Сабуровым, как и обещал тебе, — продолжил отец, и пальцы его простучали по перилам своё коронное «раз-два-три». — Говорили о тебе.

Он замолчал, чтобы посмотреть на мою реакцию. Я ничего не ответил и не показал волнения. Которого я, к слову, и не испытывал. Однако отец рассчитывал его во мне найти.

— Спорно о тебе говорит Сабуров. Не хвалит и не бранит. Дельный, сказал, лекарь, да покою от него никакого, — отец помолчал. — Я в его словах хвалы не расслышал. Но и худого не расслышал. За тобою такого прежде не водилось.

— Стараюсь, батюшка.

— Погоди стараться, — он взял свечу с поставца, и я решил было, что разговор кончен и он пойдёт к себе, отдыхать с дороги. Но он не пошёл. — Есть у меня к тебе ещё разговор, Михайло. Новость у меня одна появилась. Пока был в отъезде.

Свеча стояла теперь между нами, и лица его против огня я прочесть не мог. Только пальцы видел ясно. Теперь они стучать перестали, легли неподвижно.