Книга Второй шанс для Лекаря. Том 3, страница 101 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Гляди, мол, лекарь, как я умею!

На Апраксин двор я поехал в тот же день.

Фёкла Савельевна сидела за своей конторкой, за своими счётами, и рожок в моих руках встретила с большим недоверием.

— Это что ж за труба такая?

— А вы примерьте. — Я показал, как держать, раструбом к говорящему, узким концом к уху. — Только глядите на меня, я говорить стану. А вы по губам читать не станете.

Она приложила. Я отступил на два шага, набрал воздуху и сказал негромко, обычным голосом, отвернувшись вбок, туда, где она два года не слышала ничего.

— Здравствуйте, Фёкла Савельевна.

Купчиха вздрогнула всем телом и чуть не выронила рожок.

Она не ответила. Сидела, прижимая грушевую трубу к уху, и глядела мимо меня, и я видел, как у неё ходит горло. Потом обернулась к приказчику за прилавком.

— Прошка. Скажи что-нибудь.

— Чего сказать-то, Фёкла Савельевна? — растерялся приказчик.

И она услышала. Я понял это по тому, как она закрыла глаза.

— Голос-то у тебя, оказывается, писклявый, — проговорила она. — А я думала, ты басом говоришь.

Прошка захлопал глазами. А Фёкла Савельевна отняла рожок от уха, положила его перед собой на конторку, разгладила холстину и долго молчала, глядя на эту грушевую вещь.

— Сколько я тебе должна, батюшка? — спросила она наконец очень ровно.

— Нисколько. Присутствие вы мне выиграли, помните? Я долги плачу.

— Долги. — Она покивала. — Ну да, ну да. Долги.

И тут я увидел то, чего, наверное, не видел никто на всём Апраксином дворе. Фёкла Савельевна Ознобишина достала платок и высморкалась, глаза у неё при этом были мокрые.

— Ступай, батюшка, — велела она сурово. — Ступай, не гляди. И мастеру своему передай… — она тронула рожок пальцем, — передай, что руки у него золотые. А сам не ходи ко мне недели две, а то я вон, реветь начала, стыд один!

* * *

Стеклодув Аким Фадеич прислал за мной на третий день, раньше уговоренного срока, и уже по этому я понял, что угрюмого мастера всё же проняло. Понравилась ему затея с бракованными стеклянными трубками.

Мальчишка его так и сказал.

Хозяин велел передать, что всё готово, и чтоб барин шёл нынче же, потому как хозяин четвёртую ночь не спит и уже на всех кидается от злости и усталости.

Я прибыл в мастерскую. На войлоке, рядком, лежали пять трубок, тонких, ровных, с крохотным шариком на конце каждой, и Аким Фадеич стоял над ними мрачный, невыспавшийся и торжественный разом.

— Глядите, барин. — Он взял первую. — Эта ровная. И эта. И вот эти две. Канал чистый, хоть волос протягивай. Работа моя, лучше в городе никто не потянет.

— А пятая?

— А пятая дрянь. — Он поднял последнюю трубку и посмотрел сквозь неё на огонь горна. — Прикусило канал при вытяжке. Вот тут, над самым шариком, видите? Пережало на волос. Я таких за жизнь перебил тысячу, и эту хотел, да рука не поднялась, уговор помнил. Берите, глядите, только всё равно не могу понять, на что вам сдалась эта порча…

Я взял трубку и поднёс к огню.

Над шариком, там, где стеклу полагалось идти ровно, канал сужался в нитку. В волос. Ровно в тот волос, который я рисовал на чертеже и который мастер объявил невозможным.

— Аким Фадеич, — сказал я, — а ведь это она и есть.

— Кто она?

— Та самая трубка. Которую вы мне обещали никогда не вытянуть.

Мастер перевёл глаза с меня на трубку и обратно. Взял её из моих рук, поднёс к огню сам, и я видел, как в его невыспавшихся глазах медленно происходит переворот. Всю жизнь этот человек бил прикушенные трубки как брак. А нынче ему объявили, что брак его дороже работы.