Книга Второй шанс для Лекаря. Том 3, страница 116 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Она выслушала неподвижно, только пальцы её сжали подлокотник.

— А лицо? — спросила она тихо.

— А про лицо слушайте особо. Рубцы останутся, я вам обещал честно и слова назад не беру. Но им можно помочь. Белил свинцовых не трогать никогда, они вас травят тем же ядом, что и ртуть, я их запрещаю вам навсегда. Рубцы вести жирной мазью, я распишу няньке какой, мазать на ночь, помалу, месяцами. От солнца беречься, летом особо. И терпение, сударыня. Терпение — снадобье, которое я вам прописываю главным. Год, и рубцы побледнеют так, что чужой глаз станет искать их и не находить.

Она поднялась, отошла к окну, к свету, которого столько месяцев избегала. Постояла спиной ко мне. А потом обернулась, и я увидел её лицо при полном дневном свете.

Это было лицо, с которым можно выйти на люди. Я обещал ей такое. Слово своё я сдержал.

— Помните, лекарь, что я вам сказала при одной из наших встреч? — спросила она. — Не сказала вам своего отчества. Отложила это до своего выздоровления.

— Помню, сударыня.

— Елизавета Юрьевна. — Она выговорила это медленно. — Вот теперь оно снова моё, и лицо, и имя. И я обязательно, как смогу, передам о вас славу. Через людей, через знакомых, но передам. Вы эту славу заработали.

Больше мы о болезни не говорили.

В передней старуха нянька подала мне верхнюю одежду. Подала, огладила воротник и вдруг поклонилась в пояс.

— Вы меня, батюшка, простите, — сказала она, разогнувшись. — Я ведь вам осенью грозилась. Заколдую, говорила, ежели барыню уморишь.

— Помню. Страшно было, честно скажу, — улыбнулся я.

— Признательна вам, что не злитесь. — Она поджала губы, но глаза её смеялись. — Ну так вот вам моё слово обратное. Покуда жива, стану за вас свечки ставить. А это, глядите, пострашнее заклятья держит.

А дальше меня ждал Илья Богданович.

Веженский-старший стоял у стола, на котором горели две свечи, и была при нём шкатулка тёмного дерева. Он дождался, пока нянька затворит двери, и заговорил негромко.

— Я, сударь, хочу сказать вам нечто важное. То, чего вы ждёте, но… Вероятно, не догадываетесь об этом. — Он глядел мне в лицо, прямо, по своей привычке. — Я видел, как вы ей грудь ломали, когда она умерла, и как вас за это иродом звали, и я, признаться, первый вас так обозвал.

— Никаких обид. Знаю, что это выглядело странно. Главное, что вытащили мы её.

— Погодите. Я не закончил. Поймите, я ведь видел, как вы её в жар ввели своею волей и три недели при этом жаре высидели, когда всякий другой лекарь бежал бы от такого дела за версту. Вы рисковали и головой и именем.

— Я делал своё ремесло, Илья Богданович.

— Не перебивайте старика, прошу. — Он подвинул шкатулку ко мне. — По уговору за вами оставалось сто рублей, они сверху лежат, в бумажке. А под ними лежит то, что кладу я. Не плата. Платы за такое не бывает. Благодарность рода, которому вы воротили человека. Примите и не спорьте, я в этих делах постарше вас.

Я открыл шкатулку уже в карете, под фонарём.

Сверху лежала бумажка со ста рублями. А под нею, перевязанные лентой, стопкой, лежали ассигнации, и я пересчитал их дважды, потому что с первого раза себе не поверил.

Полторы тысячи рублей.

Проклятье… Помню, оговаривалась эта сумма, но вскользь. Я и не ждал, что Веженские и в самом деле сдержат своё слово.