Книга Второй шанс для Лекаря. Том 3, страница 39 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

На первом рисунке по ним бежали острые язычки, и вьюшка рядом была перечёркнута крест-накрест. На втором угли лежали ровно, подёрнутые пеплом, и вьюшка была закрыта.

— Это вы рисовали? — уточнил я.

— Я. — Она вздёрнула подбородок, готовая обороняться. — Вы только не смейтесь. Я слушала, как вы Грише толковали, что листки ваши читают грамотные, а угорают больше те, кто грамоте не разумеет. Вот я и подумала. Ежели грамоты нет, надобно, чтоб понятно было с одного взгляда. Картинкой! Уж картинку-то всякий крестьянин поймёт, а может даже и дитя.

Я глядел на её рисунок и молчал, наверное, слишком долго, потому что она забеспокоилась.

— Глупость, да? — напряглась она.

— Анастасия Петровна, — сказал я честно, — в моём ремесле это называется золотая мысль. Я год бьюсь, как втолковать людям простые вещи, и бьюсь словами. А надо было спросить вас. Картинка старше грамоты, её читали ещё тогда, когда букв не выдумали. Дозвольте, я этот ваш рисунок отдам в печатню? Пригодится!

Щёки её вспыхнули уже по-другому, от удовольствия, и она склонилась над листками, пряча лицо.

— Дозволяю, — проговорила она тоном королевы, жалующей грамоту. — Только, чур, рисовать для печатни буду сама. У вас, простите великодушно, картинки выходят не так хорошо. Их только в скорбный лист заносить.

— В скорбный лист мы картинки не заносим, — рассмеялся я.

Она фыркнула, и тут нас застала Дарья Гавриловна, вошедшая со свечой. Поглядела на нас, на разложенные листки, ничего не сказала, но свечу поставила ближе и ушла неслышно.

А через четверть часа в столовую влетел Митя Бутурлин с криком, от которого поднялся весь дом.

— Письмо! От Серёжи письмо! Привезли, привезли!

Собрались все, даже Гришка застыл в дверях. Барон сломал печать, надел очки, откашлялся и стал читать вслух, держа лист в вытянутой руке.

Сергей писал с марша, из-под Брест-Литовска. Писал бодро, по-солдатски, короткими фразами. Дорога тяжела, но люди веселы. Кормят скверно, зато вдоволь. Сапоги держатся. Далее шли поклоны, каждому по старшинству, и на этих поклонах Дарья Гавриловна заплакала тихо, не прерывая чтения.

— «…а особый поклон Михайле», — барон поднял на меня глаза поверх очков и продолжил с расстановкой, — «и скажите ему, что наука его уже отслужила мне службу. Половина роты мается животами от дурной воды, я же пью кипячёную, по его наказу, и здоров, как бык, за что почитаюсь у товарищей чудаком, а у ротного лекаря личным врагом. Записку его храню. Вести отсюда ждите громкие».

— Слава тебе господи, — выдохнула Дарья Гавриловна и перекрестилась на образа. — Здоров.

— Здоров! — гаркнул Митя. — А я говорил! Наш Серёжа француза одной рукой прибьёт!

Дом зашумел, радостный, тёплый, живой. Николенька повис на отце, требуя перечитать про сапоги. Настя над листками улыбалась своим мыслям. Барон разгладил письмо ладонью и убрал в нагрудный карман, поближе.

Я улыбался вместе со всеми.

Громкие вести. Ох и громкие же будут вести, Сергей…

Под Брест-Литовском, на марше, письмо шло сюда недели полторы. Стало быть, сейчас полк уже много западнее, где-то в Моравии, среди чужих холмов и деревень с непроизносимыми именами. Одно из этих имён здесь пока не говорит никому ничего. Аустерлиц.

Скоро это случится.

Я не молился, но сделал всё, что мог, чтобы помочь своему… не побоюсь этого слова, другу.