Книга Второй шанс для Лекаря. Том 3, страница 44 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Нет. Слушайте, господин Салтыков. Я человек не последний, в департаменте моё слово вес имеет, и в клубе имеет, и кой-где повыше. Ежели вам когда понадобится доброе слово в нужном ухе, дверь ли отворить, бумагу ли подтолкнуть, вы только моргните. Это не в уплату, не вздумайте. Это по гроб жизни.

Я шёл к дому и думал, что из всех наград этого дня балуевская, пожалуй, будет подороже иных. Доброе слово надворного советника в нужном ухе. В городе, где против меня уже воюют чужими руками, такие вещи ценятся на вес хины.

* * *

А наутро я решил, что обороняться мне надоело.

Мысль эта дозревала давно, со вчерашней кареты, где Балуев предлагал мне двери и уши. Они бьют по мне из-за угла, чужими руками, трухой и подмётными письмами. А я всё отбиваюсь, обнуляю их ходы и жду следующих. Так войну не выигрывают. Так её только продлевают.

Пора было бить в ответ, и бить тем оружием, какое в этом веке уважают.

Законом.

К Лемке я приехал до полудня и с порога выложил своё.

— Адам Васильевич, готовим суд. Всерьёз, с бумагами. Хватит грозиться. Пора действовать, — заявил я.

Лемке поглядел на меня поверх очков, молча ушёл за перегородку и вернулся с укладкой, которую выставил на прилавок с некоторой даже торжественностью. Он, оказывается, ждал этого разговора и собирал улики так, как собирает только немец, обиженный всем сердцем.

— Извольте. — Он выкладывал по одной. — Склянки поддельные, три от болящих и одна купленная вами при свидетелях, с распискою лавочника, что продана таким-то числом. Оттиск клейма кривой, я велел зарисовать оба рядом, наше и воровское, разница видна и слепому. Объявление наше в Ведомостях с пробою, печатано прежде подделки, выходит, подделывали они заведомо. И тетрадь варок с нитками, по коей всякую нашу склянку я отличу под присягой.

— Годится для начала, — кивнул я. — Кого в свидетели?

— Лавочник, конечно же. Куда он денется, уже распискою повязан. Ещё приказчик, что склянку для хозяйки брал. И проба сама, её можно хоть в присутствии показать, при чиновниках. — Лемке снял очки. — Одного не хватает, герр Салтыков. Ответчика. Сычёв ваш сбежал, а судить пустое место закон не умеет.

— Вот про Сычёва сейчас и будет. — Я обернулся к дверям. — Гришка! Заходи, рассказывай господину аптекарю, что мне утром рассказал.

Гришка вошёл, стянул шапку и заговорил дельно, по-своему обстоятельно. Я ещё третьего дня, после никитинской поленницы, велел ему послушать, что говорят про Сычёва в тех дворах, где Гришку знают. Дворня, извозчики, кухарки. Тот мир, куда ни мне, ни Лемке ходу нет, а Гришке там всякая дверь отворена.

— Сычёв этот, вишь, барыга дровяной! — докладывал Гришка. — Мелкий, из тех, что на чужом угле греются. Свои его не жалуют, говорят, продаст за полтину. И вот что дворня сказывает, барин. Откуда у него деньги завелись, никто не ведает, а завелись ведь! В начале осени долги раздал, шубу справил. А к нему на двор ходить стал человечек один. Чистенький, в тёмном, из приказных. Дворня его промеж собой «Сударем» прозвала, потому как говорит чудно, всякое слово с довеском. Придёт, мол, и цедит. Любезнейший-с. Расстараемся-с.

Лемке медленно повернул голову ко мне. Говорок этот мы оба нынче узнали бы из тысячи. Из всех людей, кого я знаю, так говорит только Званцев.