Книга Второй шанс для Лекаря. Том 3, страница 45 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Тут явно его работа.

Красовский нанял Званцева, а Званцев — Сычёва. Прямо-таки пирамиду какую-то строят! Целая сеть, и чем больше она становится, тем труднее будет с врагом разобраться.

— Ты это всё откуда взял? — усомнился Лемке. — Дворня ж много чего наплести может. Наверняка сочинили!

— Обижаете, Адам Василич. — Гришка приосанился. — Я с тамошним извозчиком, с Евсеичем, в трактире полвечера просидел, за мой счёт, между прочим. Евсеич этот Сычёва возил и терпеть его не может, потому что тот его обсчитал! Такие всё помнят, у таких память злее купеческой книги.

— Я тебе этот поход в трактир компенсирую, — пообещал я. — Дальше рассказывай.

— А один раз, — продолжал Гришка, понизив голос, — видали и другого. Барина. Приехал в санях без гербов, а сам важный, осанистый, лицо гладкое, сытое. В дом к Сычёву не входил, тот сам к нему в сани нырял, с поклонами. Кухарка тамошняя божится, что барина этого она прежде видала. Ещё у прежних своих господ.

— Что-то ещё о нём говорили? — уточнил я.

— Да. Лекарь он! Барыня его к себе звала, когда мигрени беспокоили. По салонам, говорит, лечит, по богатым домам, от Мойки до Фонтанки все ему знакомы.

От Мойки до Фонтанки… Слово в слово, как мне его описывали когда-то. Аристарх Модестович Красовский, салонный лекарь и по совместительству собиратель подписей.

Документов, нацеленных против меня.

Вот теперь мне всё ясно, уже и догадки строить не имеет смысла.

Красовский платит. Званцев носит деньги и приказы. Сычёв разливает труху по склянкам и ставит ворованное клеймо. Труха ложится на прилавки, и по городу ползёт слух, что хина Лемке и Салтыкова пустая. Всё по чину, всё чужими руками, и все руки в перчатках. Одна беда. Перчатки оставляют следы не хуже пальцев, надо только знать, где глядеть.

Теперь мне ясно, как действовать.

Мы это так не оставим, ни за что. Мало того, что они бьют по нашим с Лемке именам.

Хуже того, она ещё и навредили моему коллеге, другу. Они тряхнули Никитина. Доброго, робкого, безответного парня, который шёл к ним с открытым лицом, а его взяли за грудки и швырнули в поленницу при дворне, как щенка.

Его унижение висело на мне, потому что тряхнули его вместо меня, за меня, в науку мне. Такие долги я не прощаю никому. Ни в том веке не прощал, ни в этом не стану.

— Значит, так, — сказал я, и Лемке с Гришкой разом подобрались от моего голоса. — Судиться будем. Жалобу подаём на Сычёва и на неведомых сообщников, по подделке клейма и обманной торговле. Улики ваши, Адам Васильевич, все в дело. Гришка, кухарку и дворню тревожить пока не смей, но помни поимённо, кто что видел. Их черёд придёт, когда бумага окрепнет.

— Судиться, герр Салтыков, дело долгое, — счёл нужным предостеречь Лемке. — И недешёвое. Бумаги, пошлины, стряпчему платить. Год протянется, а то и два. Я к тому говорю, что доход наш хинный на это уйдёт изрядно.

— А вы посчитайте по-другому, Адам Васильевич, вы это умеете, — посоветовал я. — Сколько стоит имя на нашей склянке? То самое, за которое из шести аптек спрашивают? Ежели имя это утонет в слухах про труху, во что нам встанет убыток? — Я видел, как он считает, и дал ему досчитать. — То-то же. Суд не расход. Суд это ограда вокруг всего, что мы с вами построили. Ограды дёшево не ставятся.