Книга Второй шанс для Лекаря. Том 3, страница 63 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

В передней стоял барон при свече, в халате, с бумагой в руке, и по его лицу я понял всё раньше, чем он открыл рот.

— Из Департамента, — сказал он. — Привезли под вечер. Михайло, по трубке твоей… подан протест.

Я взял бумагу.

Там говорилось, что стетоскоп, созданный мной, зарегестрировать не могут. Ведь его уже создали ещё в апреле.

То есть, почти за полгода до моего документа…

Нет, не может быть!

Никто не мог создать этот документ до меня. Ведь это идёт вразрез с самой историей!

Барон поднёс свечу ближе, и я дочитал бумагу до конца.

Подпись стояла внизу, разборчивая, с завитком.

Порфирий Данилович Шамшев.

Я прогнал это имя в голове, пытаясь вспомнить, кто этот человек. Память Михайлы молчала, ну да с неё спрос невелик. Хуже было другое. Молчала и моя собственная память.

А уж она-то молчать права не имела.

Историю выслушивания я знал так, как знает её человек, тридцать лет проработавший ухом. Аускультация — так это называли в моём веке.

Помнилось мне всё. Кто придумал, когда, у кого учился и кто у кого перенял. Водились в этой истории свои гении, свои завистники и свои опоздавшие на год бедняги. Шамшева среди них не значилось. Ни в каком качестве.

Я и сам не должен значиться в этой истории. Просто так уж вышло. Я попал в этот мир и принялся его менять. Сам вплёл себя в историю.

Но кто такой этот Шамшев?

— Ну? — Барон стоял рядом, и огонёк свечи в его руке подрагивал. — Что скажешь?

— Скажу, что бумага складная. И лживая от первого слова до последнего, — заключил я.

— Это я и сам понял! — Он грохнул подсвечник на столик. — Ты мне другое скажи. Делать что станем? У меня в этих трубках половина вложена, ежели ты запамятовал!

— Помню, Пётр Кузьмич. — пожал плечами я. — Как такое забыть?

— А коли помнишь, слушай. Я завтра же могу съездить к твоему знакомому. К Полторацкому. Ты ведь говорил, что он здорово тебе помог с печатью? Может, и тут нам поможет. Так… Значит, сначала к Полторацкому, а после к…

— Никуда вы завтра не едете, — отрезал я.

Барон осёкся. Такого тона он от меня не слыхал, да я и сам от себя не слыхал. Но иначе было нельзя. Понесёт по знакомым, наломает дров, а поправлять после мне.

— Это отчего же? — грозно спросил он.

— Оттого что вы сами меня учили. — Я сложил бумагу вдвое. — Кто атакует, не сосчитав чужих штыков, тот кладёт полк. Мы ведь даже не знаем, кто таков этот Шамшев. Один он или за ним кто стоит. Дурак он или умница. Сперва разведка, Пётр Кузьмич. Потом война.

Бутурлин пожевал ус. Крыть было нечем, я побил его же козырем.

— Разведка… — проворчал он. — Гляди, Михайло. Досидимся мы с твоей разведкой.

— Не досидимся. Ход протесту дадут не скоро, канцелярия быстро не умеет. Время у нас есть.

Он ушёл наверх, тяжело ступая по лестнице, а я остался в передней при одной свече и перечитал бумагу в третий раз.

Апрель. Заявитель представил прошение своё в апреле сего года.

Вот где сидела ложь, и я знал это твёрже собственного имени. Трубку для выслушивания груди свернёт французский доктор по фамилии Лаэннек, лет через десять с лишним. Свернёт из бумажного листа, застеснявшись приложить ухо к груди полной дамы. Я помнил даже этот анекдот из учебника. В апреле тысяча восемьсот пятого года такого снаряда не существовало нигде на земле. Ни в России, ни во Франции. Нигде.