Книга Второй шанс для Лекаря. Том 3, страница 93 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Жар у обоих сильный, — объявил он мне через плечо. — Ровно одинаковый, Михаил Алексеевич, вот честное слово. Обоим бы липового отвару, тепла и лежать.

— А болезни у них одинаковые?

Никитин запнулся. Воротился к мастеровому, послушал трубкой грудь, у бабы поглядел горло и пощупал шею, где под челюстью стояли набухшие желваки.

— Разные, — признал он. — У этого в груди сипит, застудил. А у неё горло гниёт, вон и жилы на шее взялись. Но жар-то одинаковый…

— А ты почём знаешь, что одинаковый?

— Так рука же…

— Рука… — Я поднялся с табурета и встал рядом. — А рука твоя нынче с мороза какова? Студёная. Ей всякий лоб горяч. Отогреешься у печи, и те же двое покажутся тебе прохладнее. Вот и выходит, Алексей Степаныч, что меришь ты не больного. Меришь ты, наоборот, себя об больного!

Никитин поднёс свою ладонь к глазам так, точно видел её впервые.

— А чем же мерить, коли не рукой?

— Придёт время, покажу чем. Скоро придёт, — пообещал я и оставил его дожёвывать эту мысль, потому что в палате принялись греметь знакомые голоса.

Это к Карпу Силычу пришли мужики, проверять его самочувствие. Его всё же я велел положить в нашу больницу. Поначалу он лежал дома, но вечно это продолжаться не может. Упорство его стоило перебороть. Ведь мне проще осматривать его на работе.

Смысл ездить к нему на дом? За ним там никто не следит, да и заплатить толком на мои услуги он не может. Для всех будет лучше, если лежать он будет здесь, в Мариинской.

Сам он уже мог стоять на ногах, но держался за косяк и дышал по-хозяйски осторожно. Шестой день после ножа, а этот человек уже командовал парадом.

— Ты гляди, повязку мне туго не тяни, — наставлял он Фрола, укладываясь на лавку в перевязочной. — В прошлый раз затянул, я еле двигаться мог. Как купчиха в корсете!

Рана меня порадовала. Края держались чисто, фитилёк я убрал вовсе, жара вокруг шва я не нащупал. Кишка работала, о чём Карп доложил мне сам, обстоятельно и с подробностями, от которых Фрол усмехнулся и отвернулся мотать бинт.

— А ещё, барин, к тебе просьба от артели, — сказал Карп, когда я закончил. — Двое наших про килы свои спрашивают. У Митяя который год висит, вправляет сам, а у Лукьяна недавно вышла. Я им твоим словом уже все уши проел. Придут, поглядишь?

— Пусть приходят. Погляжу обоих.

— Во. — Карп удовлетворённо шевельнул бородой. — Я им так и сказал. Барин, говорю, до килы дюже охоч.

Фрол за его спиной хрюкнул от смеха. Я сохранил лицо, хотя далось это непросто. Слава, о которой мечтает всякий хирург.

«До килы дюже охоч».

А чего бы нет? Я с любой болезнью помогать готов!

* * *

Обратно я шёл пешком, через Литейную, и мороз к вечеру закрутил такой, что дыхание вязло в воздухе. У бумажной лавки, где я осенью брал перья, толпился народ, дверь стояла настежь, и оттуда орали в несколько глоток.

— Снегу! Терентьич, тащи снегу с крыльца!

Я вошёл, не раздумывая. Такие крики для лекаря всё равно что труба для полковой лошади. Уж проигнорировать эти вопли я никак не мог.

Парнишку-посыльного, годов тринадцати, держали на лавке двое, хозяин лавки и будочник, а вокруг толклось полдюжины советчиков. Мальчишка сидел смирно, глядел перед собой тупо, сонно, а кисти рук у него были белые. Не красные, какими они бывают у всякого озябшего. Белые и восковые, как церковная свеча.