Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 113 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Вот он, ход, и я его узнал сразу. Лжецом Готье выставлять не станут. Его выставят человеком, повредившимся от давнего страха. Просто, дёшево, и свидетелей на то не надобно.

— Наука моя — это моё оружие, — парировал я. — Мне не составит труда доказать, что Готье всё это не выдумал, и знания о ваших преступлениях взял отнюдь не в бреду. А всё потому, что таково моё ремесло. Я могу назвать человека больным, и в то же время могу доказать, что другой человек здоров.

Ренар неторопливо натянул перчатку, которую перед тем снял. Пальцы его, я отметил, не дрожали — отдам ему должное.

— Занятный вы человек, господин лекарь. — Шёпот его сделался тише. И я счёл это единственным признаком того, что мой удар дошёл. — Столько трудов, и всё ради какого-то учителя. Что ж. Город наш тесен, будем встречаться. Кланяйтесь больным.

Он поклонился и прошёл к Полторацкому. Спокойный, с прямой спиной. А я остался на крыльце с кипой листков и с ясным, холодным пониманием того, что я сейчас сделал.

Я сжёг мост. Ренар с этой минуты знал, что показание существует. Тайна перестала быть тайной, и часы пошли. Кто первый доведёт свою бумагу до нужного стола, тот и выиграл, а второму останется то, что остаётся проигравшему.

Стало быть, пора к Жадовскому. И не с пустыми руками.

* * *

Показание мы писали на другой день во флигеле, и это была самая тяжёлая работа недели, хотя за всю неделю я резал, прививал и не спал две ночи.

Готье сидел в постели, обложенный подушками. Барон устроился рядом, а у стены, по левую руку от меня, примостился с чернильницей на коленке Егорыч, который, как выяснилось, четырнадцать лет прослужил при полку писарем. Ещё двое стариков встали у дверей, свидетелями.

— Пишите, Лука Осипович, как я спрашиваю, — сказал я. — Не как помнится, а по порядку. Год, месяц, место, кто присутствовал. Суд любит скуку. Чем скучнее бумага, тем труднее её оспорить.

И он начал. Скучно не вышло.

Он назвал мне год и месяц. Назвал улицу в Лионе и отцовский дом, третий от угла, с воротами в арке и с адвокатской доской у входа. Назвал день, когда за отцом пришли. И на этом сломался в первый раз.

— Мой отец ведь никому ничего плохого не сделал, господа, — выговорил Готье и остановился. Губы его шли вкось. — Он писал прошения о помиловании. Даром, всякому, кто попросит. Вдове башмачника писал, ткачам писал. Он верил, что бумага, составленная по форме, что-нибудь да значит даже у безумцев… Простите. Мне шёл восемнадцатый год, и я тогда думал ровно так же, как он.

Барон, не говоря ни слова, положил ему руку на плечо. Так они и сидели у меня перед глазами, седой русский полковник и вчерашний беглец, годящийся ему в сыновья, покуда Егорыч ждал с пером на весу, и в комнате было слышно, как потрескивают дрова.

— Пишем дальше, — сказал наконец Готье. — Простите. Дальше.

Я спрашивал Готье максимально подробно и при этом холодно. Чувства меня не занимали. Меня занимало, что он видел, когда и при ком.

— Сколько человек сидело в той комиссии?

— Пятеро.

— Где сидел пятый и что делал?

— По правую руку, вёл бумаги и ставил подписи.

Затем разузнал, сколько раз Готье видел его своими глазами. Трижды. Всё это мы зафиксировали на бумаге. Видел он его один раз в самой комиссии, когда носил отцу бельё в тюрьму. Раз на площади. И раз в списках, где против отцовской фамилии стояла его рука.