Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 70 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

А век этой хвори даже имени толком не завёл, потому что не считает женскую долю болезнью.

— Ну вот что, Софья Аркадьевна, — сказал я, когда мы воротились в гостиную и повитуха вышла. — Слушайте, что будем делать. Лечится это тремя вещами, и две из них не стоят ни копейки.

— Лечится?.. — Она всё ещё не могла прийти в себя, но уже с удивлением слушала мой прогноз. — Матушка моя с этим же до могилы… Повитуха говорит, доля наша такая…

— Повитуха пусть принимает роды, а долю оставьте мне. Первое. Есть внутри мышцы, потаённые, которыми это всё держится. Их можно укреплять, как мужик укрепляет руку топором. Сжимать и отпускать, счётом, помалу, по многу раз на дню.

— Как это… сжимать? — Она глядела на меня в растерянности.

— А вот как. Помните, как посреди ночи терпят, когда до утра надобно дотерпеть? Вот те самые силы и есть. Сожмите их, досчитайте про себя до пяти, отпустите и отдохните столько же. И так десять раз кряду, а за день три захода. Сидя, лёжа, за рукоделием, хоть за ужином, хоть в гостях, никто и не увидит, что вы делаете. Я вам распишу на листке, как и сколько прибавлять. Через месяц станет легче. Через полгода себя не узнаете.

— И это… это всё лечение? Счёт да отдых?

— Это работа, сударыня, и работа немалая, вы уж мне поверьте. Мышца — она что дворня. Покуда с неё не спрашивают, она лежит на печи.

В моём веке этой науке дадут имя врача, который додумается до неё через полтораста лет, и учить ей станут каждую родившую. А пока пусть первой в этом веке её выучит жена надворного советника.

— Второе. Кольцо. Закажу токарю из самшита, гладкое, по мерке. Носится внутри, поддерживает, вынимается и моется. Вещь старая, ещё греки знали, только у нас её ставят кое-как и не тем. У вас будет по мерке. И третье: тяжёлого не поднимать вовсе. Ни дитя на руки с полу, ни кадку, ничего тяжелее кошки. На то в доме двадцать человек прислуги, извольте ими пользоваться.

Она слушала, и в лице её происходило то, ради чего я люблю своё ремесло больше всего на свете. Человек, долгое время считавший себя порченым, узнавал, что он болен. А больной это совсем другое дело. Больного лечат.

Про четвёртое я сказал ей мягко, но прямо, и это был самый тяжёлый кусок разговора. Одиннадцатых родов ей нельзя. Совсем. После таких десятых новая тягость встанет вопросом уже не о здоровье. О жизни. И Степан Ильич об этом был уже предупреждён.

Она выслушала, сжала руки на коленях и кивнула. По этому кивку я понял, что сама она это знала давно, и впервые ей это сказал кто-то, кроме её собственного страха.

Балуев ждал меня в кабинете и вскочил навстречу.

— Ну⁈ Что там? Худо?

— Поправимо, Степан Ильич. Вот слово лекаря, поправимо. — И я рассказал ему всё, что дозволено рассказывать мужу, и про кольцо, и про счётную науку, и про одиннадцатые роды ещё раз. На всякий случай.

Он сел и посидел молча, а я ему не мешал. Потом встал, подошёл к окну, высморкался громко, как из пушки, и обернулся уже деловым человеком.

— Куб ваш сыщем, — объявил он. — Всех подниму, но всё же сыщем. Это уж теперь не служба, господин Салтыков. Это уж теперь долг.

Люди его взялись за дело в тот же вечер, и на третий день след лёг мне на стол. Возчики с весовой у Московской заставы вспомнили сани с медной громадиной, крытой рогожей.