Книга Второй шанс для Лекаря. Том 4, страница 8 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Четвёртый признак из четырёх.

Я разогнулся и с полминуты глядел в тёмный угол. Сомнений у меня не осталось никаких, минута требовалась мне для другого.

Сыпной тиф. В моём веке эти два слова произносили негромко, с уважением, каким поминают старого врага, которого удалось наконец загнать в угол. Хворь, убившая на своём веку больше солдат, чем все полководцы, вместе взятые. Она войдёт в Москву раньше французов и выйдет оттуда прежде них, и Бонапартову армию догрызёт вернее морозов, только знать об этом покуда некому, включая самого Бонапарта.

А главное, я помнил это даже не из книг о битвах. Помнил из простой лекарской памяти.

Возит эту хворь вошь.

Не воздух, не миазмы, не испарения от гнилой соломы, на которые здесь спишут всё. Обыкновенная платяная вошь, что живёт в швах рубахи, кусает и оставляет на коже свою грязь, а человек её же и втирает, расчёсывая укус. Вот и вся тайна, за разгадку которой в моём веке дали высшую в мире награду. Через сто с лишним лет дали.

Я поглядел на рубаху больного, лежащую комом у него в ногах. При свете свечи по её швам шевелилось что-то мелкое, деловитое, живое.

— Фрол. Рубаху эту и портки, всё, что на нём было, взять вилами и снести в печь. Руками не трогай. И рогожу, на которой лежал, туда же.

— Дак рогожа-то казённая… — начал было Фрол.

— В печь.

Что-то в моём голосе Фрола убедило, потому что спорить он перестал и пошёл искать вилы.

Никитин глядел на меня, и в глазах его стоял вопрос, которого он не решался задать. Я задал его сам.

— Хочешь спросить, что это?

— Хочу, — он сглотнул. — Горячка, я вижу. Только не такая, каких я видал. Сыпь эта… И глаза.

— Горячка эта, Алексей Степаныч, зовётся по-разному, и все имена дурные. Зовут её тюремной, лагерной, госпитальной. Я стану звать сыпной, по её же примете. Ходит она при войсках, при острогах и всюду, где люди живут в тесноте, в грязи и в одной рубахе месяцами. — Я укрыл больного чистым. — Даёт она, как видишь, жар высокий, дней на десять и больше, дурноту в голове, бред, красноту в глазах и вот эту сыпь на груди и животе, а лица не трогает. Помирает из десяти двое, а бывает, что и четверо, ежели народ измождённый.

Слушал он, беззвучно шевеля губами, и я знал, что к утру всё это ляжет в его тетрадь.

— А лечение? — спросил он.

Вот он, главный вопрос, и честного ответа на него у меня не было.

— Лечения у неё нет.

— Как это нет? — Никитин моргнул. — Хина? Хина ведь жар ломает, мы же…

— Хина ломает лихорадку болотную, ту, что трясёт через день. А этой хворью она не владеет вовсе, и мы с тобой на ней хины не потратим ни золотника, она нам надобна для других. — Я поглядел ему в лицо, чтобы дошло с первого раза. — Тут лечит уход. Поить, покуда пьёт. Обтирать. Переворачивать, чтоб не пролежал спину до костей. Кормить жидким. Держать в тепле и в покое дней двенадцать, а после он либо сам выкарабкается, либо нет. Всё, что мы можем, это не дать ему помереть от жажды и от нашего же нерадения, покуда его тело дерётся.

— Стало быть, мы при нём вроде… — Никитин поискал слово. — Вроде нянек?

— Вроде часовых. Няньки утешают, а мы стоим на посту.

Слово ему понравилось, я это увидел по тому, как он выпрямился.

А я думал о другом. Один больной с тифом в больнице, набитой сверх штата, это ещё не беда. Беда в том, что он приехал в санях. А в санях он лежал не один, и вёз его обоз, и в обозе том было сто шестьдесят семь душ, и все они три недели спали вповалку, в одном белье, под одними рогожами.