Книга Второй шанс для Лекаря. Том 5, страница 75 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Она поняла всё мгновенно и, надо отдать ей должное, ни о чём не спросила.

— Дарья Гавриловна, Настасья Петровна. — Я не оборачивался, они и так стояли рядом. — Вы обе при мне. Больше никого возле Петра Кузьмича быть не должно.

И тут между мной и бароном возник тот самый, чёрт его хоть сотню раз раздери… Лекарь Красовский.

Он опустился на одно колено с той стороны, где я не мог его достать рукой, и в руке у него был раскрытый ланцет.

— Кровопускание, господа, и немедля, — объявил он громко для залы. — Тут всякая минута дорога, апоплексический удар не ждёт…

Что было в моей голове в ту секунду, я разбирал уже после.

У барона пульс сорок с провалами. Кровь в нём и так ходит вполсилы, и всякая отнятая унция становилась прямой дорогой к остановке сердца. А кроме того, этот человек стоял на коленях у моего больного с ножом в руке, и в дом он приехал незваным.

Тут я уже борюсь не с кровопусканием. Нет. Я давно понял, что в этом веке перебороть этот метод трудно.

Тут я борюсь лишь с одним человеком, который вздумал, что смеет лечить своими погаными методами близкого мне человека.

Барона Бутурлина, который мне чуть ли не вторым отцом приходится.

Нет, такого я не позволю.

Я ударил его по запястью ребром ладони.

Ланцет вылетел у него из пальцев, звякнул о паркет и отъехал под кресло, а Красовский отшатнулся, схватившись за руку. В зале ахнули так, что стало слышно музыкантов, забывших опустить смычки.

— Не подходите к нему, — сказал я. — Ни на шаг.

Он поднялся на ноги, и лицо у него сделалось сперва белым, потом пятнистым, и глядел он на меня долго.

Совсем недавно, на таком же вечере, у Загряжских, Ренар за меньшее натянул перчатку и бросил мне вызов при всех. Тот был врагом, у которого имелся хребет.

А этот стоял передо мной и молчал.

Он подобрал свой ланцет, обтёр его платком и отошёл к колонне, и я понял про него окончательно то, что раньше только подозревал. Он умён, терпелив и опасен исподтишка. А в глаза не пойдёт никогда.

Трус.

Значит, драться со мной он и впредь будет чужими руками, всегда и только так. Хоть в лицо ему плюнь — сам лично он не решится пойти против меня.

Только вот теперь, когда его прилюдно ударили по руке и он это проглотил, чужие руки будут обходиться ему дороже.

* * *

Дальше начался особо трудный для меня час.

Барона перенесли в маленькую гостиную и уложили на ковёр, благо диван был мягкий, а мне под руку требовалось твёрдое. Окна я велел отворить настежь, невзирая на май и на сквозняк, а ноги ему подняли повыше, на подушки.

Работать мне пришлось тем, что нашлось в богатом доме, покуда не приехали свои. Соль и тёплая вода пошли на рвотное, угли из камина я растёр и просеял через холст, а крепкий чай в этом веке заваривают так, что им впору красить забор, и тут это оказалось кстати, ибо чай подгоняет уставшее сердце.

А между делом я объяснял себе то, что и так знал. Руки работают вернее, когда голова при этом считает.

Наперстянка есть лекарство редкой силы. В моём веке из её листа делали дигоксин, и всякий больной с хронической сердечной недостаточностью знал, что это за препарат. Практически каждый, за редкими исключениями.

Наперстянка замедляет сердце и делает удар полнее, и именно ею я держал Петра Кузьмича с самой осени, когда у него ночью зашлось сердце.