Книга Второй шанс для Лекаря. Том 5, страница 76 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Беда её в том, что мера у неё узкая. Чуть меньше, и она не работает вовсе. Чуть больше, и пульс валится, накатывает тошнота, а огни свечей начинают отдавать жёлтым и обрастают венцами. Ещё больше, и сердце просто останавливается.

Ровно эту картину я разбирал месяц назад у подрядчика Лобова, который травил себя сам, чтобы не идти на допрос к брату. Тогда я сам задал ему вопрос про венцы вокруг свечей и по ответу всё понял.

Нынче вечером эти же слова сказал мне барон.

— Пётр Кузьмич, пейте. До дна, не жалейте себя, — говорил я, хотя давал пока что обычную воду.

То ли будет потом!

— Гадость… — выговорил он.

— Гадость изрядная, Пётр Кузьмич. Пейте.

Рвало его тяжело и долго, и я держал ему голову, а Дарья Гавриловна держала таз и не отвернулась ни разу.

Настасья Петровна работала рядом.

Ей я велел считать вслух время между приёмами угля и следить за часами, и она делала это ровным голосом, не сбиваясь, хотя ей было столько же страшно, сколько и всем. Когда понадобилось перевернуть барона на бок, она подхватила отца под плечо раньше, чем я успел сказать. Когда я потребовал холста, холст оказался у меня в руке через полминуты.

Ни одного лишнего вопроса за всю ночь я от неё не услышал. Это я отметил и запомнил, а думать об этом решил после.

Хуже всего сделалось часу в третьем.

Пульс, который держался на сорока, пошёл вниз и встал на тридцати шести, и удары его сделались такими, что я ловил их пальцами по одному. Я считал вслух, по своим часам, и слышал, как за спиной перестали дышать.

В моём веке в эту минуту в вену пошло бы противоядие, и всё кончилось бы через четверть часа. Здесь противоядия не изобретут ещё полтора столетия. Здесь у меня были уголь, вода, воздух и время.

Тогда я сел на пол рядом с ним и стал с ним разговаривать.

Про Сергея, который нынче командует людьми в дыму. Про Митю и Николеньку, которые наверняка уже спят. Про все наши дела, в которых он выступал в роли инвестора. Хоть слова этого здесь пока что никто не знал.

Я нёс всё, что приходило в голову, лишь бы он держался за мой голос. Человеку в таком состоянии очень легко перестать цепляться.

Барон слушал и раз в минуту шевелил пальцами, показывая, что слышит.

К четвёртому часу приехал Никитин с моей сумкой, а следом человек от Лемке с рвотным и с углём, и стало полегче.

К рассвету пульс поднялся до сорока восьми. К тому часу, когда в окна пошёл серый свет, до пятидесяти двух.

Барон открыл глаза, поглядел на меня мутно и сказал вполне разборчиво.

— Трубку.

Вот тут я и понял, что вытащил его.

Дарья Гавриловна дождалась, пока я выйду в соседнюю комнату, и вышла следом. Стояла и молчала, а после спросила прямо, глядя мне в лицо.

— Михайло Алексеевич. Скажите мне правду. Его убивало ваше лекарство?

Соврать ей было бы и легко, и подло разом.

— Моё, Дарья Гавриловна. Из моей склянки, с моим ярлыком. Только в склянке этой было не то, что я туда налил.

— Стало быть…

— Стало быть, кто-то это сделал, и я непременно узнаю, кто именно.

Она постояла ещё, кивнула и ушла к мужу, ничего больше не сказав.

Иные генералы за такую выдержку отдали бы половину своих орденов.

За склянкой я пошёл сам, в то же утро. В дом Бутурлиных.

Покуда в кабинете никого не было, я остановился на пороге.

Дверца шкафа стояла отворённой, и на месте замочной петли я увидел щепки и свёрнутую набок дверцу. Шкаф вскрывали грубо, чем-то вроде отвёртки или узкого долота.