Книга Второй шанс для Лекаря. Том 6, страница 11 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

* * *

А в Мариинской меня ждали списки.

Сиделка исполнила всё на совесть, как я велел. Три листа, исписанных корявым старательным почерком, лежали у меня на столе, и в них была еда пятерых человек за две недели, день за днём, до последнего огурца.

Пятерых, потому что за ночь привезли ещё двоих.

Оба были связаны с тем же домом. Дворник купца Оладьина, мужик пожилой и тихий, и молодой гость, кумов зять, гостивший в доме на прошлой неделе. У обоих та же картина, которую я уже знал наизусть. Жар, мышцы каменные, веки заплыли. У зятя вдобавок всю прошлую неделю крутило живот, о чём он поведал сиделке со всеми подробностями, а сиделка, не дрогнув, всё записала.

Мейер пришёл глядеть новеньких и застал меня над листами.

— Пятеро, голубчик, — сообщил он с особым удовольствием. — Пятеро из одного дома, и все живы, заметьте. Кологривов уже дважды справлялся, не пора ли пускать кровь, я его покуда держу. Ну что, нашли вы своего виновника в огурцах?

Вот ведь прицепились к этим огурцам… Стоило один раз сказать эту фразу — и теперь её все припоминают!

— Сейчас и поглядим, Карл Фёдорович. Садитесь, будете вторым глазом.

Мы разложили листы рядом, и я стал вычитывать их так, как счётные тетради. Не читать подряд, а искать общее.

Общего было много, и всё не то. Щи ели все, кашу ели все, квас пили все, и здоровые в доме ели то же самое. Я вычёркивал строку за строкой, и Мейер следил за моим карандашом поверх очков.

А потом строки кончились, и осталась одна.

— Свадьба, — прочёл я вслух. — Во вторник на той неделе. Сестра приказчика венчалась, и стол был у кума, на Лиговке. Глядите, Карл Фёдорович. Приказчик был. Кучер был, возил и остался за стол. Племянник был. Дворник был, его звали как родню. И зять кумов, само собой, был.

— Пятеро, — сосчитал Мейер. — Все ваши пятеро. А прочие домашние?

— А прочие дома щи хлебали. — Я отложил карандаш. — И вот вам ещё две строки, для полноты. Кухарка оладьинская на той свадьбе тоже была. Здорова. Только она, тут записано со слов, скоромного не ест по обету, сидела на рыбе да на киселе. И сам купец был, здоров, ел, по словам приказчика, мало, куска два, потому что с кумом бранился за стол.

В палате повисла тишина, только за стеной кто-то мерно кашлял.

— Стало быть, стол, — проговорил Мейер медленно. — Что-то, чего не тронула постница и чего мало съел купец. И что же там было этакого?

Я перевернул лист. Сиделка, дай ей бог здоровья, выспросила и это.

— Гусь был, — прочёл я. — Пироги были. И был окорок домашний, кумова копчения, которым кум гордится. И колбасы его же, свиные.

Свиные.

И вот тут, на этом слове, у меня в голове наконец отозвалось.

Отозвалось из моего века, со студенческой скамьи, с той лекции, которую я слушал вполуха. Болезнь считалась редкой и не моей, поскольку хирургической её не назовёшь. Мышцы, веки, больно жевать, и свинина на столе.

Пять секунд я сидел неподвижно, складывая всё заново. Теперь сходилось.

Есть такая хворь. Я знал её имя и знал её ход, отчего болят именно мышцы и отчего отекают именно веки. От человека к человеку она не передаётся вовсе, оттого и не тронула никого, кто не ел. Убивает она редко, а мучает долго, и пятеро моих через месяц-другой встанут. А главное, виновника её можно увидеть. Не умом, не по записям жара. Глазом.