Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 103 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Я соскочил с кибитки, развернул своё предписание и пошёл к мосту.

Первым, кого я там увидел из своих, был Юлиус, дерптский студент, которого прошлой зимой я оставил в лазарете с Никитиным. Он сидел на передке подводы, серый от пыли, с рукавами, чёрными от засохшей крови, и узнал меня раньше, чем я его.

— Михайло Алексеевич! — закричал он и спрыгнул ко мне. — Вы здесь?

— Здесь. Докладывай, друг!

Докладывал он так, как я учил, с чисел. Лазарет вывез сто шестьдесят человек, в дороге умерли одиннадцать. Остальных полковых раненых везут следом, и сколько их, не знает никто. Бились позавчера под Фридландом, с утра до ночи. Наших притиснули к речке Алле, мосты за спиной загорелись, и переправлялись вброд, под огнём.

— А гвардия? — спросил я.

— Гвардия стояла до ночи, — ответил Юлиус. — Больше я ничего не знаю.

Я поставил его с рябым фельдшером у въезда на мост разбирать подводы на три части, по тяжести, как у нас было заведено, и сам пошёл вдоль подвод. Никитин уже гнал обозных с моста, крича моими словами. Мост надо было очистить засветло, иначе к утру подводы встанут через весь Тильзит, и раненые пролежат на них ещё сутки.

На пятой подводе меня схватили за локоть.

Держал меня молоденький гвардейский прапорщик в изодранном мундире, с левой рукой на перевязи и с чужой кровью на обшлаге. Глаза у него были красные, и пальцы его дрожали.

— Вы ж лекарь Бутурлиных? Там… Сергей звал вас. Звал… Пока ещё мог говорить.

Прапорщик вёл меня вдоль вереницы подвод, и я бежал за ним, перескакивая через оглобли и брошенные ранцы. Сердце колотилось у меня под самым горлом. Что могут значить слова «пока ещё мог говорить», я знал слишком хорошо и гадать не стал. Сперва надо было его увидеть.

Подвода стояла на лугу, в стороне от дороги, куда прапорщик свернул её, чтобы не затоптали. На соломе, навзничь, лежал Сергей Бутурлин, которого я не видел с зимы, с тех самых пор, как гвардия ушла в поход. Узнал я его не сразу. Лицо у него посерело и осунулось, а губы растрескались так, что в трещинах запеклась кровь. Мундир так и не просох после брода и заскоруз от речного ила.

— Сергей! — позвал я, наклоняясь к нему. — Слышишь меня?

Он застонал, но глаз не открыл.

— Он вас звал, — заторопился прапорщик у меня за спиной. — Всю дорогу звал. Дубасов я, ваше благородие, прапорщик, мы с ним в одной роте. Под Фридландом…

— Потом расскажете, — оборвал я. — Сперва его.

Руки мои работали сами, в том порядке, который я заучил за десятки лет. Я приподнял Сергею одно веко, потом другое. Зрачки были ровные, одинаковые, и на свет, когда я отвёл ладонь, сузились оба. Я сжал ему палец у самого ногтя, и он отдёрнул руку и сердито пробормотал что-то невнятное. Ногами он тоже двигал. Голову я ощупал всю, ото лба до затылка, и не нашёл на ней ни шишки, ни ссадины. Приметы удара по голове я знал по прежнему своему ремеслу, и ни одной из них здесь не было.

— Помогите мне его раздеть, — велел я прапорщику.

Мундир мы с Сергея срезали, рубаху тоже. Ран на теле не нашлось. Плечи и спина посинели широкими полосами, какие остаются от ремней и тяжёлой ноши, а ноги, когда я стянул с него сапоги, оказались сбиты в кровь. Живот под моей ладонью был мягкий. Я собрал на тыльной стороне его кисти кожу в складку и отпустил, и складка расправлялась медленно, нехотя. Язык был сухой, пульс частил и едва прощупывался, а руки и ноги, липкие от холодного пота, были ледяные.