Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 102 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Держи его за плечи, Алексей. Крепко.

Я надавил. Кожа и мышца подались, и остриё провалилось в пустоту. Я вынул стилет из трубки, и из неё со свистом ударил воздух, тёплый, с тонким запахом крови.

Поручик втянул в себя воздух так глубоко, что застонал. Потом ещё раз. Синева начала уходить с губ, медленно, от краёв, и жилы на шее опали.

Никитин выдохнул вместе с ним.

Трубочку троакара я придерживал пальцами, пока воздух выходил, и думал про то, что будет дальше. Оставлять её открытой было нельзя, на вдохе грудь потянет воздух внутрь. В моём веке конец такой трубки опустили бы в бутыль под воду, и воздух выходил бы пузырями, а назад вода не пускала бы ничего. Только бутыль эта должна всё время стоять ниже груди. Поставит её кто-нибудь на лавку повыше, и вода уйдёт в грудь, а опрокинет ногой, и грудь потянет воздух. Оставлял я поручика на солдата да на уездного лекаря, который такой бутыли в жизни не видал. Нужен был клапан, который выпускает воздух и не пускает обратно, и такой простой, чтобы чужие руки его не испортили. Таких в этом веке не делают.

— Алексей, мазь в ящике, в банке, что под пузырём.

Банку с мазью Лемке завязывал бычьим пузырём, как делали все аптекари. Никитин подал её, и я ножом срезал пузырь с горлышка. Из пузыря я свернул рукав длиной в два пальца, надел на конец трубки, примотал ниткой и смочил водой. На выдохе рукав раздувался и выпускал воздух наружу. На вдохе мокрые стенки слипались и не пускали его обратно.

Трубку я прихватил к груди крест-накрест полосками липкого пластыря, чтобы она не выскочила, когда поручика понесут в избу. Пластырь был обычный аптечный, свинцовый, на холсте, и пристаёт он только тёплым, так что Никитин отогревал полоски в ладонях, покуда я их накладывал.

— Дышит, — сказал Никитин с таким удивлением, что солдат перекрестился.

Повязку, которой фельдшер затянул рану, я ослабил и переложил, чтобы не давила грудь. Потом написал записку для здешнего уездного лекаря, что трубку не вынимать, покуда пузырь не пролежит неподвижно целые сутки. А ежели пузырь порвётся или слипнется от крови, менять его на новый. Крови, впрочем, я ждал немного. В груди она стекает вниз, к спине, а трубку я поставил высоко, под ключицу, куда поднимается воздух.

Звали поручика Лыков, и служил он, как сам мне сказал, в егерях из авангарда Багратиона. Отдышавшись, он заговорил, и остановить его было невозможно.

— Под Гутштадтом мы Нея гнали, господа, — говорил он, глядя на меня блестящими глазами. — Гнали! Беннигсен наступает, француз уходит. К Троице, глядишь, до самого Берлина его погоним.

— Нынче Троица, ваше благородие, — тихо сказал Никитин.

— Ну, стало быть, уже гонят, — засмеялся Лыков и закашлялся.

Я ничего ему не ответил. Лошадей к этому времени привели, и я велел запрягать.

* * *

К Неману мы подъехали четвёртого июня, к вечеру.

От Таурогена дорога шла полем и перелесками, и за последним перелеском навстречу нам потянулись подводы. Сперва по одной, а там сплошной вереницей, и на каждой лежали люди в серых шинелях. Кто стонал, кто молчал. Возчики гнали лошадей на север, не глядя по сторонам.

Наплавной мост у Тильзита, когда я его увидел, был забит в обе стороны. С того берега ползли подводы с ранеными, а на мост с нашего берега лезли обозные, и на середине они сошлись, упершись друг в друга.