Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 99 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Он помолчал, глядя на свои руки.

— Некому, барин, — сказал он наконец. — Езжайте с Богом. Всё удержу.

Перед отъездом с двора я расписал уроки до самого выпуска, по дням, и отдал лист Штоссу, чтобы читал его Терентию вслух. Терентий выслушал дважды и повторил мне всё наизусть. Второй лист, про прибор и корень, он всё равно сложил вчетверо и спрятал за пазуху.

Ртищеву я наказал держать караул двойным, пока меня нет. Он выслушал это, привычно перенеся вес на левую ногу, и только кивнул.

А Штосс, когда я уже садился в дрожки, догнал меня у ворот и сунул мне в руку сложенный лист.

— Двенадцать вопросов, Михайло Алексеевич, — сказал он, и уши у него покраснели. — К Ларрею. Про ампутации в первые сутки и про его летучие фуры. Ежели вам попадётся пленный французский хирург, спросите хоть про половину.

Доминика Ларрея, главного хирурга Бонапартовой гвардии, Штосс боготворил с тех пор, как прочёл его рапорты, и я это знал. Лист я спрятал во внутренний карман.

— Спрошу, Иван Георгиевич. Про все двенадцать.

Вечером я заехал в Мариинскую сдать больничные дела. Робек прочёл предписание Виллие и подписал мне отпуск тут же, только вздохнул, что лекарей у него опять становится на одного меньше. Приёмное давно держалось на Мейере, Кологривове и Плетнёве по очереди, так что менять там было нечего.

Корень я отдал Карлу Фёдоровичу Мейеру, потому что в больнице не было человека, который любил бы таблицы сильнее. Четверо больных, по два грана поутру, мерить всякую неделю, прибавлять не раньше третьей и только по крупице. Заложит нос, это ничего. А ежели кто затоскует так, что перестанет вставать с постели, корень отменять сразу и писать мне немедля. Мейер записал всё это в свою тетрадь, разлиновал её прямо при мне и остался доволен.

Каменщика Архипа, который лежал на щите с переломом хребта, я поручил Плетнёву. Поворачивать втроём, одним бревном, всякие два часа, и через четыре недели позвать Шамшева, чтобы снял мерку для корсета. Ему же, как и осенью, я оставил барона.

Кологривов выслушал всё это молча, а после поднял палец.

— Позвольте, сударь. Я ведь сам на вашем корне сижу. Кто ж мне прибавлять станет?

— Мейер, Ефрем Данилыч.

— Мейер, — повторил старик с отвращением. — Он же мне и соли не даст.

— Не даст, — согласился я. — За тем и оставляю.

* * *

Павел уезжал в понедельник на рассвете.

Коляска стояла у крыльца, сундук его увязали ещё с вечера, и по Литейной тянуло холодком с реки. Брат спустился по ступеням в своём подбитом сапоге, почти не хромая, и палку на улице держал в руке, как я велел. Моё письмо к отцу лежало у него за обшлагом.

— Вот и разъезжаемся, — сказал он. — Я в Москву, ты опять туда.

— Доживи, брат, — сказал я.

Павел поглядел на меня и усмехнулся. Так он сам говорил зимой у костра, в первую ночь нашего обоза из-под Пултуска, когда лежал с раздробленным бедром и мы с ним заключили наш уговор.

— Я-то доживу. Меня лекарь хороший чинил. — Он обнял меня одной рукой, крепко, по-солдатски. — Ты сам доживи. У тебя нынче причин вдвое больше.

Он сел в коляску, и ямщик тронул. Пока коляска не дошла до угла, Павел не оборачивался. На углу он обернулся и поднял палку.

День ушёл на бумаги. Никитин с утра отпросился к матери и воротился только к ночи, с узелком пирогов на дорогу.