Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 108 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Говорил. Только сорок три лежачих тогда всё равно остались в костёле, потому что на моих подводах лежала своя сотня. Уезжая, я оглянулся на те двери и запомнил их.

— И что же вы предлагаете? — спросил Виллие.

— Нести их на руках. На носилках, по двое на каждые.

— Сорок носилок. Восемьдесят человек, и это не считая смены. — Виллие поднялся с тюка. — Где вы их возьмёте за одну ночь?

— Найду, — сказал я.

— Тогда несите. До полудня. В полдень мост загорится, с вами на нём или нет.

* * *

Людей я нашёл там, где и рассчитывал.

Сергей к тому вечеру отлежал у меня вторые сутки и уже ворчал, что его держат, как барышню. С подводы он поднялся сам, в мундире, который ему принесли из роты, бледный, но уже крепко стоявший на ногах. Выслушал меня, ничего не спросил и ушёл к своим. Через час он вернулся и привёл полроты гвардейцев, и с ними Дубасова с рукой на косынке, которому досталось командовать. Ротный отпустил их на весь день, услыхав, что просит Виллие.

— Сорок человек, говоришь? — спросил Сергей. — Нас тут шестьдесят. Говори, что делать.

Шестьдесят человек давали мне двадцать пар носильщиков и двадцать человек смены. За один раз мы уносили, стало быть, двадцать носилок, и ходить надо было дважды. Только мост был один, по нему с рассвета пойдёт арьергард, батальон за батальоном, с пушками и зарядными ящиками, и носилки пустят на настил разве что в промежутки. Всё это я прикинул той же ночью, когда гвардейцы улеглись спать, и выходило у меня впритык.

Никитина я оставил держать все три лазарета, а с собой взял Юлиуса.

На рассвете седьмого мы перешли мост на тильзитский берег, против потока. Кирха стояла в двух кварталах от реки, и её высокую башню я видел ещё из лагеря. Внутри у неё пахло кровью и воском от потушенных свечей. Раненые лежали на соломе между скамьями.

При них был полковой лекарь, тот самый, что зимой сносил раненых в пултусский костёл. Нынче он собирался остаться с ними сам и сдаться французам. Увидав нас, он сел на ступеньку алтаря и закрыл лицо руками.

— Под Пултуском я своих бросил, — сказал он глухо, не отнимая ладоней от лица. — Второй раз не смог.

— Вставайте, — ответил я. — Мне нужны ваши руки.

Носилки мы делали, как под Заборьем, из двух ружей и шубы. Её застёгивали на все пуговицы, рукава выворачивали внутрь и продевали в них ружья. Юлиус показывал гвардейцам, как класть раненого и как притягивать его к носилкам ремнями, а я с полковым лекарем обходил всех сорок и решал, кого нести в первой партии.

Пробитые животы я отправил первыми. Такому раненому всякая встряска могла сорвать то, что за пять дней в нём едва склеилось, и нести его надо было, покуда носильщики свежие. Пить им я не давал, только мочили губы мокрой тряпицей.

Раздробленные бёдра лекарь уложил в шины из досок, которые гвардейцы отодрали от скамей, а я прибинтовал их от подмышки до пятки. Под таких раненых вдоль ружей клали ещё по две доски, чтобы шинель не провисала и нога не болталась, и эти пошли второй партией.

Перед выходом каждой партии Юлиус обходил её с бутылью опийной настойки и капал каждому по двадцать капель, самым слабым по десять, а раненым в живот прямо на язык, не запивая.

— Слушать меня! — сказал я гвардейцам, когда первые носилки подняли. — Идти не в ногу. Шагнёте в ногу, носилки начнут качаться, и раненого вытрясет до смерти. Передний с левой, задний с правой. Через каждые двести шагов смена, меняться на ходу, носилок наземь не ставить. А кто оступился, тот кричит сразу, чтобы смена успела подхватить.