Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 14 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Он поднял голову.

— Откуда вам сие известно?

— От человека, который держал вам таз.

По зале прошёл шум.

Терентия в зале не было. Я был уверен, что отговорил его ехать. И, полагаю, правильно сделал. Не нужны ему такие проблемы.

— Господа, — сказал я, и говорил я теперь громко, потому что настала та минута, когда надо говорить громко. — Стало быть, о самой операции мы с вами не спорим. Вы её делаете, я её делаю, авторы её описали. Спорим мы об одном: можно ли её делать, когда кость цела, а беда под ней.

— Именно! — Румяный хлопнул ладонью по столу. — И мы говорим, что нельзя, ибо сие есть гадание.

— Это не гадание. Это признаки. — Я вынул второй лист. — Их шесть, и вот они.

И я прошёл по ним, по одному, сухо и медленно, потому что торопиться было некуда.

Светлый промежуток. Зрачок, расширенный на стороне удара. Слабость руки на другой стороне, накрест. Замедленный пульс. Редкое глубокое дыхание. Припухлость над виском, а вдавления под ней нет.

— Шесть примет, господа, — заключил я. — Порознь всякая из них ничего не значит. Вместе они значат одно, и ничего другого значить не могут. Я утверждаю, что всякий, кто их выучит, сможет отличить такого больного от пьяного, от разбитого параличом и от умирающего вовсе.

— Слова, — сказал старик в парике. — Единичный случай наукой не является.

Я ждал этой фразы. Я, признаться, ждал её с порога.

— Совершенно верно, ваше превосходительство. Мне уже говорили здесь ровно то же самое.

Старик осёкся.

— И к чему вы эту? — хмыкнул он.

— К тому, что тогда вы правы, — продолжал я. — Единичный случай наукой не является. Оттого я и не прошу вас признать мою методу. Я прошу другого. Запишите эти шесть примет в ваш журнал. Просто запишите. И когда через месяц, через год к вам привезут такого человека, вы их проверите сами, на своём больном, в своей зале. Ежели они сойдутся, вы получите второй случай. После третий. И тогда это перестанет быть единичным.

В зале сделалось тихо.

И вот тут в дверях загремело.

Служитель в сенях кому-то доказывал, что нельзя, а голос ему отвечал такое, что я узнал его через две двери и закрыл глаза.

Дверь отворилась.

На пороге стоял Шамшев.

В тулупе поверх халата, в шапке, съехавшей набок, потому что на мою повязку она иначе не садилась. Повязка белела через всю правую половину головы. Опирался он на плечо извозчика, которого, судя по всему, нанял и который смотрел на всё это собрание с ужасом.

— Порфирий Данилыч, — сказал я. — Ты что тут делаешь?

— Дело у меня, — объявил Шамшев на всю залу. — А вы, барин, не серчайте. Вы бы меня не повезли, я знаю. Я сам нанял.

Председатель поднялся.

— Кто таков?

— Шамшев я. Мастер. Тот самый, которому голову сверлили.

В зале поднялся такой шум, что председателю пришлось стучать по столу.

Дальше было то, чего я не устраивал и устроить бы не сумел.

Шамшева усадили, стоять ему было тяжело, и говорил он минут десять. Говорил он скверно, путано, перескакивая с парусины на трепан и обратно, и ровно поэтому ему верили.

Он рассказал, как упал у склада и как встал сам. Как довёз товар и расписался у приказчика. Как вечером у него гудела голова и как он лёг спать. Как ничего дальше не помнит. И как проснулся, а голова тяжёлая, ведро ведром.

— А вот эта штука, которой мне сверлили, — прибавил он, — её я сам делал. По ихнему чертежу. Не так давно. И года не прошло ещё.