Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 24 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Плавный так плавный. Лишь бы стенка не менялась.

Третья вышла.

Пузырь мне достали на бойне, и это было проще всего, потому что их там сотни и стоят они гроши. Я взял три, потому что наперёд знал, что с первым намучаюсь.

Намучался в итоге я со всеми тремя.

Первый потёк по шву на третьем же качке. Второй держал воду, зато оказался такой формы, что давил бугром посередине вместо всего плеча, и рука под ним белела кусками. Третий я велел разрезать, вывернуть и зашить заново, ровным мешком, и зашивала его прачка Матрёна, ругаясь, что ей и своих дел хватает.

Рукав из плотного холста шили мне там же. Простой чехол с завязками, чтобы пузырь лежал внутри и не гулял.

Винт делал Шамшев.

Он уже ходил по мастерской несколько дней, с повязкой поменьше прежней, и работать уже мог, но не в полную силу — это я запрещал. Заказ он принял и тут же обрадовался.

— Коробка с водой, — повторил он, разглядывая мой чертёж. — Винт с кружком. Кружок большой, чтоб пальцами крутить не спеша. Уплотнить чем?

— А чем уплотняют?

— Салом и паклей, Михаил Алексеевич, чем же ещё. — Он фыркнул. — Оно, конечно, потечёт. Всё, что с водой, течёт.

— Вот и сделай, чтоб не текло.

— Так не бывает.

— Тогда сделай, чтоб текло медленно.

Шамшев хмыкнул и взялся за дело. Назавтра винт был у меня — и действительно тёк, но медленно.

За ртутью я поехал к Лемке сам, и вот тут вышел разговор.

— Фунт? — Адам Васильевич снял очки. — Михайло Алексеевич, помилуйте, фунт ртути! Да зачем вам столько?

— Налить в трубку.

— В трубку! — Лемке всплеснул руками. — Да вы знаете, во что она встала? Я её из Гамбурга сейчас заказываю, она в мазях идёт золотниками, а вы фунт!

— Адам Васильевич, я верну втрое, когда прибор заработает. И слушайте теперь главное, а это важнее денег.

Я выложил на прилавок лист.

Правила по ртути я написал накануне, ночью, и написал их ровно так, как в своё время писал правила по хлорной извести, потому что знал цену этой красивой тяжёлой жидкости.

Ртуть есть яд коварный, я это знал твёрдо, потому что она не жжёт и не воняет. Она травит годами и понемногу, а начинается всё с дрожи в руках и с порчи зубов, и никто на свете не свяжет эту дрожь с той пролитой каплей.

Оттого правила такие.

Голыми руками не брать никогда, велел я. Наливать только над лотком, чтобы пролитое не ушло в пол. Пролитую собирать немедля и не веником, потому что он её размажет и разобьёт на мелкие шарики, а бумагой, сгоняя шарик к шарику. После смести в склянку с водой и закупорить. Хранить в склянке под водой. В комнате, где с ней работают, держать окно приотворённым. Не греть.

— И повесьте вот это у себя, — сказал я. — Над тем местом, где станете её переливать.

Лемке прочёл, и лицо у него сделалось серьёзным.

— Отчего же в наших книгах об этом ни слова?

— Оттого, Адам Васильевич, что беда эта приходит через десять лет, и никто её не связывает с ртутью. Вы ртутные мази третий год растираете. Руки не дрожат?

Аптекарь поглядел на свои руки и медленно положил лист на прилавок.

— Дайте мне второй список, — сказал он. — Я его подмастерьям повешу.

Собрали мы всё это в пятницу, во флигеле у двора за Рогаткой.

Трубку мы укрепили на доске стоймя, рядом прибили линейку с нацарапанной шкалой. Короткое колено соединили с коробкой Шамшева, коробку с рукавом, и всё это перевязали, промазали салом и оставили сохнуть.