Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 59 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Кому вы после рассказали об этом вечере?

Он помолчал.

— Да разве упомнишь, — сказал он легко. — За обедом, может, у кого-нибудь. Лекарь Салтыков в извозчичьем трактире с поверенным, который обедает у консула. Это же анекдот, Салтыков, это прелесть что такое…

— Через три недели после этого анекдота, — сказал я ровно, — Тарусову на обеде подали вино из отдельного графина. Он его не выпил, но было и другое… Он выжил. Едва-едва.

В кабинете стало тихо.

Жадовский сидел неподвижно, и перо у него за ухом вдруг показалось нелепым.

— Никто, кроме вас, не видел нас тогда вместе, — прибавил я. — Он мне это сказал сам. Я вас не виню, Аполлон Гаврилович, вы не хотели дурного. Вы рассказали занятную историю. Только такие истории в этом городе иной раз кончаются мышьяком.

Он медленно снял перо и положил его на стол.

— Вы мне сейчас сказали, что меня использовали, — проговорил он наконец, и голос у него был другой, без всякой насмешки. — Что я, как дурак, донёс кому-то, куда полагалось, и даже не заметил.

— Я вам сказал, что так случилось.

— Нет, Салтыков. — Жадовский поднялся и прошёлся по кабинету. — Вы мне сказали именно это. Я столько лет служу по иностранной части и горжусь тем, что никто и никогда не вытянул из меня ни слова по делу… Меня использовали за обедом, как болтливую девицу? — Он остановился у окна спиной ко мне. — Кому я рассказывал? Постойте…

Он думал долго, и я не мешал.

— У Засекиных, — сказал он наконец глухо. — На Благовещенье, за постным обедом. Там за столом сидело человек двадцать.

У Засекиных.

Я промолчал, хотя у меня внутри всё медленно встало на место. Засекин, которому за обедом подсказали строку про Настю. Засекин, у которого за столом рассказали про Тарусова.

Обеды в этом доме оказывались удивительно полезны кое-кому.

Жадовский повернулся ко мне.

— Спрашивайте про Ладомирского, — сказал он. — И не бойтесь. Об этом разговоре не узнает ни одна живая душа, и не потому, что я вас жалею. А потому, что мне впервые за много лет по-настоящему неприятно, и я желаю знать, кто меня так употребил.

— Кто он?

— Кирилл Андреевич. — Жадовский сел обратно, и говорил он теперь сухо, по-деловому, как, должно быть, говорил в присутствии. — Двадцать шесть лет. Служит в нашей коллегии третий год, по азиатской части, и служит, скажу вам честно, хорошо. Умён, знает четыре языка, пишет чисто, не пьёт, не играет, за девицами не бегает. Над ним у нас посмеиваются, что он скучен. Я бы сказал, что он честен, а у нас это одно и то же.

Я слушал и чувствовал, как у меня внутри тяжелеет.

Честен, умён, скучен. Хуже ничего не придумаешь, потому что против такого мне нечего сказать ни барону, ни Насте.

— Отец?

— Генерал Ладомирский, умер лет семь назад. Мать вдова, добрая и неумная, в сыне души не чает. Дядя по матери…

— Вышеславцев.

Жадовский поглядел на меня быстро и остро.

— Вышеславцев, — подтвердил он. — Лев Никанорович. Тайный советник. Вы его знаете?

— Слыхал.

— Слыхали, — повторил Жадовский и прищурился, но расспрашивать не стал, и я оценил это. — Тогда скажу вам то, чего вы, может статься, не слыхали. Лев Никанорович — человек, которого в свете почти не видно. Балов не даёт. Сам ни к кому не ездит, разве что к двум-трём домам. Зато у него обедают. А он, в свою очередь, обедает у тех, кто ему чем-нибудь обязан.