Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 60 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— У Засекиных, к примеру?

Жадовский поглядел на меня долгим взглядом.

— У Засекиных, к примеру, — сказал он медленно. — Пётр Зиновьевич ему обязан местом. Это у нас все знают и никто не говорит вслух. Вот теперь я, кажется, начинаю понимать, за чьим столом я рассказывал свой анекдот. Так вот. Есть одна вещь, Салтыков, которую вы должны знать, раз уж вы пришли. После смерти генерала его имения остались сыну. Две губернии, Тверская и Ярославская, душ полторы тысячи. Сыну было тогда девятнадцать, и имения взяли в опеку до совершеннолетия.

— Опекун?

— Дядя, — сказал Жадовский. — И вот что любопытно. Совершеннолетия Кирилл Андреевич достиг четыре года назад. А опека, насколько я знаю, не снята до сих пор. Всё ещё что-то там не сведено, какие-то долги генерала, какие-то тяжбы. Мальчик получает от дяди на прожитьё, как на жалованье. Деньги у него есть, пока дядя даёт.

Я сидел и молчал.

Теперь всё ясно.

Молодой человек может быть честен сколько угодно. Может искренне любить Настю, которая объясняла ему, как рисовать жилы. Может не иметь ни малейшего понятия, чем занимается его дядя.

А на поводке он всё равно.

И когда такой молодой человек войдёт мужем в дом Бутурлиных, в мой дом, вместе с ним туда войдёт тот, кто держит поводок.

— Благодарю вас, Аполлон Гаврилович.

— Не благодарите. — Жадовский проводил меня до двери и на пороге придержал за рукав. — Салтыков. Последнее. Я ведь понял, отчего вы пришли. И вам, и мне было бы проще, если бы вы сказали сами, но вы не сказали, и это правильно.

— Я не могу говорить обо всём, вы сами понимаете.

— Да, но… Вы опоздаете, — сказал он тихо. — В нашем свете такие дела решаются за неделю. Не опоздайте. Я буду за вас молиться.

* * *

На Литейную я вернулся затемно.

В доме было тихо. Дарья Гавриловна писала наверху письма, и по тому, сколько свечей горело у неё в комнате, я понял, что писем много и что пишет она их всем, кому положено знать о радости семейства.

Барон ещё не спал. Он окликнул меня из кабинета, и я вошёл.

Пётр Кузьмич сидел в халате, с трубкой, довольный, как кот, и поманил меня к креслу.

— Садись, Михайло. Дело у меня к тебе.

— Слушаю, Пётр Кузьмич.

— В воскресенье у нас будет Кирилл Андреевич. С матушкой. Первый визит, как положено. — Барон пыхнул трубкой. — Так вот. Ты у нас лекарь. И вот я тебя прошу по-свойски: погляди ты на него. Здоров ли, крепок ли. Мало ли что. У меня дочь одна.

Я сидел и смотрел на него.

Он просил меня осмотреть жениха Насти. Просил от чистого сердца, с трубкой в зубах, и не понимал, что делает.

— Погляжу, Пётр Кузьмич.

— Вот и спасибо. — Барон просиял. — Я знал, что на тебя можно положиться. Ты у нас как родной, Михайло, я тебе давно хотел сказать.

Я поблагодарил, пожелал ему спокойной ночи и вышел.

На площадке второго этажа я остановился.

Настя сидела на верхней ступени.

Сидела, обхватив колени, в домашнем платье, со свечой на полу рядом, и глядела на меня сверху так же, как и в январе, когда ждала меня здесь, чтобы отчитать за почерк.

— Я вас жду, — сказала она.

— Давно?

— Час. — Она не пошевелилась. — Маменька думает, что я сплю.

Я поднялся на две ступени и остановился ниже неё так, что лица наши оказались вровень.

— Настасья Петровна…

— Не надо «Настасья Петровна». — Голос у неё был ровный, слишком ровный, как у человека, который долго обдумывал, что скажет. — Я вас спрошу одну вещь, Михайло Алексеевич. И вы мне ответите честно. Вы ведь всегда отвечаете честно, даже когда это неприятно. Даже больным.