Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 63 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Не положено! — объявил он, отдуваясь. — Утопшего трогать не положено до прибытия квартального! Послано уже за квартальным! Отойди, барин!

Я знал этот страх. В этом веке он убил утопленников больше, чем вода.

Люди здесь, я знал, боятся тронуть мёртвого до полиции, потому что после будет следствие, и тот, кто трогал, попадёт в свидетели, а то и в подозреваемые. Лучше пусть лежит до квартального, а тот придёт через час. И человека, которого можно было вернуть в первые минуты, через час хоронят.

— Я лекарь Мариинской больницы, — сказал я будочнику. — Салтыков. Отойди.

— Не могу, ваше благородие! Не велено! А ну как помрёт, так с меня спросят…

— Он уже помер. С тебя спросят, отчего он не ожил.

Будочник заморгал, и я прошёл мимо его алебарды.

Я встал на колени на мокрые доски. Положил мужика на спину, прямо, откинул голову назад и выгреб из рта пальцем песок и тину.

Приложил ухо к груди.

Сердца не было слышно. Я надавил пальцами на шею, туда, где бьётся жила. Ничего.

Дальше я делал то, что в моём веке знает всякий школьник, а в этом не знает никто.

Ладони я положил одна на другую, на середину груди, над грудиной. Руки прямые. И вниз, всем весом, быстро, так, что грудь проседает на два вершка. Отпустить. И снова.

Толпа ахнула.

— Он что делает-то⁈ — заорал кто-то. — Он ему рёбра ломает!

Я не отвечал, потому что считал.

Считал я про себя «Отче наш» так, как учил своих мужиков в школе, потому что молитву эту всякий читает ровно и в одном ладу. Одна молитва, и за это время ладони успевают опуститься сорок раз.

Хрустнуло под руками. Ребро сломалось, может, и два. Я знал, что так бывает, и не остановился.

В моём веке уже знали: для того, кто помогает на улице, одних нажатий бывает довольно. Грудь, проседая и расправляясь, сама гонит воздух, а сердце между грудиной и хребтом — кровь. Искусственно, слабо, по капле, но гонит. И мозг, которому эта капля нужнее всего, покуда держится.

А ледяная вода, которая его убила, его же и бережёт. Остывший мозг держится, лишённый крови, дольше тёплого. В моём веке про утонувших в холодной воде так и говорят. Не мёртв, покуда не согрет.

Руки у меня горели на третьей молитве.

На четвёртой я почувствовал, что давлю слабее, чем надо.

— Терентий!

Он уже стоял на коленях рядом и глядел на мои руки так, как глядят, когда запоминают.

— Смени меня. Ладони так же, одна на другую. Руки прямые. Дави всем телом, быстро. Считай про себя через «Отче наш».

Терентий положил ладони и с первого раза начал правильно.

А я сидел на досках, растирая руки, и держал пальцы у мужика на шее.

Прошла молитва. Вторая.

Толпа стояла молча. Будочник снял шапку.

На третьей молитве Терентия под моими пальцами что-то толкнулось.

— Стой!

Терентий отнял руки.

И утопленник вдруг дёрнулся, выгнулся и закашлялся, и изо рта у него хлынула серая речная вода, и он захрипел, втягивая воздух с таким звуком, который я запомню, кажется, навсегда.

— Набок его. Набок, чтоб не захлебнулся.

Его повернули. Он кашлял, хрипел и дышал.

Дышал.

— Тулупы сюда! — крикнул я. — Все, какие есть! И сани, живо, в Мариинскую!

Тулупов набросали сразу пять.

Уже когда мужика укладывали в сани, будочник подошёл ко мне бочком, держа шапку в руках.

— Ваше благородие, — сказал он тихо. — Это ж он был покойник.