Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 66 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— А вот мы сейчас и проверим! — объявил он. — У нас в доме, Софья Павловна, свой лекарь имеется. Тот самый, про которого весь город толкует. У него трубка такая есть, он в неё сердце слушает и по сердцу, говорят, всё наперёд знает. Михайло! Подтверди-ка, что жених здоров, а то вдруг матушка хвалит понапрасну!

Гостиная засмеялась.

Софья Павловна захлопала в ладоши.

— Ах, прелесть какая! Трубка! Я слыхала, слыхала! И про то, как вы голову мастеру сверлили, весь город говорил! Кирюша, ну уважь, это ж любопытно!

Я поглядел на Ладомирского, ожидая, что он откажется, отшутится, сочтёт за неприличие.

Он не отказался.

Ладомирский улыбнулся мне, развёл руками с видом человека, покорного матушкиной прихоти, и поднялся.

— Извольте, господин Салтыков. Раз уж все того желают.

И вот тут я понял то, чего не понял бы, не поговори я с Тарусовым.

Согласился он слишком охотно. Не потому, что был покорным сыном. Потому, что ему нужно было остаться со мной наедине не меньше, чем мне с ним.

В кабинете барона я затворил дверь.

— Сюртук снимите, Кирилл Андреевич. Жилет расстегните. Садитесь.

Он сел на стул посреди кабинета, в одной рубашке, и глядел на меня с вежливым любопытством.

Я делал всё, как делаю всегда.

Пульс на запястье — семьдесят два удара в минуту, ровный, полный, хорошего наполнения. Язык чистый. Белки белые. Лимфатических узлов на шее не прощупывается. Руки тёплые, сухие, ни дрожи, ни пота.

Я взял трубку и приложил к его груди.

В трубке сердце билось ровно и сильно. Первый тон ясный, второй чистый, никакого шума, никакого хлопанья, никаких лишних шагов. Сердце молодого, здорового, спокойного человека.

Лёгкие тоже чистые. Ни хрипа, ни сырости.

Софья Павловна не врала. Её Кирюша был здоров, как молодой дуб.

Я передвинул трубку чуть левее, к верхушке сердца, туда, где тоны слышнее всего, и сказал между делом, тем голосом, каким лекари говорят о пустяках, чтобы отвлечь больного.

— Вы, Кирилл Андреевич, служите по иностранной части. Там, верно, и с торговыми людьми дело иметь приходится. Не знавали такого, Тарусова? Никиту Фомича?

Лицо у него не дрогнуло.

Ни одна жилка. Он даже чуть наморщил лоб, делая вид, что припоминает, и чуть пожал плечами.

— Тарусов… Нет, не припомню. А кто таков?

А сердце под моей трубкой сбилось.

Пропустило удар, а потом понеслось. Семьдесят два превратились у меня в ушах в сто за четыре вдоха, и тоны стали громче, резче, чаще, как бывает, когда человека ударили, а он виду не подаёт.

Лицо умеет врать. Сердце не умеет.

Я держал трубку ещё полминуты, давая ему почувствовать, что я держу её слишком долго. Потом медленно отнял её от его груди и выпрямился.

— Одевайтесь, Кирилл Андреевич. Вы совершенно здоровы.

Он поднялся, взял жилет и стал застёгивать его, пуговицу за пуговицей, не торопясь. И пока застёгивал, лицо у него менялось.

Не сразу, медленно, как меняется лицо у актёра, который ушёл со сцены за кулисы. Робость из него ушла. Теплота ушла. Осталось спокойное, умное, очень холодное лицо человека, которому больше незачем притворяться.

— Трубка, — сказал он, застёгивая последнюю пуговицу. — Изрядная выдумка. Я, признаться, про неё много слышал, да не верил. Оказывается, и вправду слышно.

— Слышно, Кирилл Андреевич.

— Жаль. — Он надел сюртук и одёрнул его. — Я надеялся, что обойдёмся без этого разговора. Но раз уж вы так хорошо слышите, давайте поговорим как два разумных человека.