Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 65 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Я сидел и перекладывал картину.

Жадовский видел Ладомирского в Коллегии. Там перед ним был честный камер-юнкер, скучный до зевоты, который служит по азиатской части, знает четыре языка и пишет чисто. Жадовский видел ровно то, что ему показывали.

А Тарусов видел другого Ладомирского — в кабинете на Сергиевской, где этот скучный камер-юнкер решает, через какой торговый дом пройдут следующие восемнадцать бочек трухи.

Маска, и умная, я это теперь понимал. Честного человека никто не подозревает. Честного человека пускают в дом и отдают за него дочь.

И ещё одно легло на место. Частный дом, куда раз в месяц носили деньги из аптеки Функа, про который мне ещё прошлой зимой говорил Устин. Носила их домашняя прислуга того самого дома, приказчики там были ни при чём. Теперь у безымянного дома появилась улица, а у кабинета — хозяин помоложе.

— Никита Фомич. Он знал про ваш обед на Мойке?

Тарусов помолчал долго.

— Этого я вам не скажу, — проговорил он наконец. — Оттого, что не знаю наверняка, а говорить вам то, чего не знаю, мне нынче дорого стоит. Скажу одно. Старший мой приказчик, тот, что наливал, ходил на Сергиевскую чаще меня. И возвращался всегда довольный.

Я поднялся.

— Благодарю вас.

— Не благодарите. — Тарусов поглядел на меня снизу. — Господин Салтыков. Я слыхал, что его матушка нынче сватает. И слыхал куда.

Я остановился в дверях.

— Откуда?

— Мне приказчик мой младший вчера записку принёс — про дела. И между делом пишет, что в городе говорят. — Он помолчал. — Я вам вот что скажу, раз уж вы меня с того света вытащили. Кирилл Андреевич не женится, ежели это не нужно дяде. А ежели дяде нужно, он женится хоть на кухарке. И будет с ней ласков. И она до смерти не узнает, за кем была.

* * *

Ладомирские приехали в воскресенье в третьем часу.

Софья Павловна оказалась именно такой, какой мне её описал Жадовский. Добрая, пухлая, в лиловом, говорившая без передышки и в сыне души не чающая. Она расцеловалась с Дарьей Гавриловной, как с родной, похвалила дом, похвалила обои, похвалила Митю с Николенькой, которых по такому случаю умыли и вывели в гостиную, и через четверть часа знала про всех Бутурлиных больше, чем я узнал за полтора года.

Кирилл Андреевич был безупречен.

Он поцеловал руку баронессе, почтительно поговорил при мне с бароном о войне и о Данциге, с Митей о лапте, и ни разу не поглядел на Настю дольше, чем позволяло приличие. Когда же глядел, взгляд у него был тёплый и чуть робкий, такой, от какого у матерей тают сердца.

Я сидел в углу и смотрел.

И всё время видел я перед собой кабинет на Сергиевской, а вовсе не эту гостиную, где этот робкий молодой человек принимает бумаги у поверенных и говорит, куда и сколько.

Настя держалась превосходно. Пила чай, отвечала, улыбалась, и только я, кажется, видел, что за весь визит она ни разу не взяла в руки чашку, чтобы не звякнуло.

Разговор о здоровье завела сама Софья Павловна.

— А мой Кирюша, — объявила она, когда речь зашла о какой-то общей знакомой, слёгшей в горячке, — за всю жизнь не хворал ни единого дня. Ни единого, Дарья Гавриловна! Ни корью, ни оспой, ни простудой. Лекари к нам в дом дорогу забыли.

— Маменька, — мягко сказал Ладомирский.

— А что? Правда ведь! Здоров, как молодой дуб.

Барон, раскрасневшийся от чая и от удовольствия, вдруг захохотал.