Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 6 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

И я объяснил.

Разложил ему по признакам, как раскладывал себе. Удар, после которого человек встал и ходил, и это самое обманчивое, что бывает в голове. Зрачок, который расширился с той стороны, где беда, потому что распухший мозг придавливает нерв. Рука, ослабевшая с другой стороны, потому что мозг управляет телом накрест. Пульс, который замедлился, и дыхание, которое стало редким и глубоким, потому что давление внутри черепа гонит вниз то, что заведует сердцем и дыханием.

— Накрест, — повторил Кологривов. — Правая сторона головы, левая рука.

— Накрест.

— Господи. — Он потёр лицо. — Сударь, я тридцать раз видал, как человек ударится головой, а после у него отнимается рука. И тридцать раз полагал, что это разные беды, одна в голове, другая в руке.

— Это одна беда, Ефрем Данилыч.

— Одна беда, — сказал старик. — Одна беда, а я тридцать раз лечил руку.

Мейер взялся за дело иначе.

Он явился ко мне с книжечкой и потребовал повторить всё с начала, медленно, чтобы записать. Записывал он два часа, переспрашивал, уточнял, чертил в книжечке кружки и стрелки и под конец поднял на меня очки.

— Голубчик. А если бы он ударился левым виском?

— Тогда был бы расширен левый зрачок и ослабела бы правая рука.

— А если бы удар пришёлся в затылок?

— А вот тут, Карл Фёдорович, всё хуже, и там я бы уже не знал, куда сверлить.

Мейер записал и это честно, с моими же словами про «не знал бы».

А Робек принял меня в кабинете, и разговор наш вышел коротким и неприятным.

Он не кричал, он никогда не кричит.

— Вы понимаете, что вы сделали? — спросил Робек.

— Я спас человека, Михаил Михайлович.

— Вы спасли человека, — согласился Робек. — А теперь послушайте, как это выглядит с той стороны стола. Лекарь Мариинской больницы, не спрося никого, в частной мастерской вскрыл череп живому человеку, у которого череп был цел. Под листом пять подписей, из них трое неграмотных. Что вы на это ответите?

— Лист. — Я положил перед ним бумагу. — Признаки, заключение, подписи. Писан до работы, а не после.

Робек прочёл, потом перечёл. И вот тут в лице у него что-то дрогнуло.

— До работы, — проговорил он. — Вы писали это, когда он умирал.

— Я писал это, покуда воду грели.

Он положил лист и долго на него глядел.

— Салтыков, — сказал он наконец. — Я вас поддерживал всё это время и поддержу теперь. Только имейте в виду одну вещь. Того, что вы вчера сделали, в этом городе не понимает никто, кроме вас. А человека, которого не понимают, защищать можно только бумагой.

— Я знаю.

— Да что вы можете знать? А? Ну, при всём уважении, вам же двадцать пять лет. Или сколько? Двадцать шесть? Какая разница! — Он снял очки. — Слух уже пошёл. К концу недели он дойдёт куда следует. И меня, признаться, беспокоит не академия.

— А кто?

— Аптекарь ваш, — сказал Робек. — Который вам с осени кланяется при встрече.

Про Функа я подумал в тот же вечер и подумал спокойно.

Аптекарь никуда не делся. Он потерял на моей соли, не добил мою пробу, но он не из тех, кто бросает. Рук у него довольно, знакомых лекарей ещё больше, а слух про человека, который сверлит живым головы, разносить одно удовольствие. Тут и трудиться не надо, знай повторяй да добавляй подробностей.

К пятнице мне уже донесли, в каком виде это ходит по Литейной.

Сказывали, что лекарь Салтыков ставит над людьми опыты, что мужчина после моего сверления лишился ума и теперь не узнаёт родных. Будто бы в подвале за Рогаткой у него содержатся мужики, которых он купил на то же самое.