Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 77 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Выйди, Кирюша, — попросил он.

Ладомирский поклонился дяде, потом матери и вышел неторопливо. Дверь он притворил за собою так, что не щёлкнул замок. Мать всхлипнула ему вслед, а Вышеславцев к сестре даже не повернулся.

Лист мы подписали втроём. Кологривов первым, размашисто, Штраух вторым, мелко и косо, я последним, с пометкой, что при больном находился и советовал, к больному же не прикасался. Графу о каплях Кологривов заполнил со слов сестры больного, список снял тут же, и его я забрал себе. Вышеславцев видел это и промолчал.

— Господа, извольте готовить ваш уголь, — сказал он. — Соня, ступай с ними. А вы, Салтыков, останьтесь.

Я остался у того же окна.

— Лечить вы меня не стали, — проговорил он, когда дверь закрылась.

— Не стал.

— Стало быть, я вам ничего не должен.

— Ничего. Заплатите Ефрему Данилычу, он ехал к вам с обхода.

Веки его снова опустились.

— Сговора не будет, — сказал он. — Барону передайте мои сожаления, книги ему не понадобятся. Родниться с домом, где живёт Салтыков, мне больше неинтересно. — Он помолчал, глядя в потолок. — Я человек терпеливый, сударь.

Про это терпение я уже слышал. В последнюю свою минуту мне сказал о нём Красовский, когда я спросил, что у этого человека на меня.

— Терпение при вашем сердце полезно, — сказал я. — Только капли отныне считайте сами.

Ладомирский ждал меня на площадке лестницы. Ни робости, ни холода в лице у него не осталось, одно внимание, с каким разглядывают доску после проигранной партии.

— Благодарю за урок, господин Салтыков, — сказал он. — Впредь стану считать капли точнее.

Я спустился мимо него, не ответив.

Врагов на Сергиевской у меня теперь было двое.

Ситуация становилась крайне любопытной. Похоже, теперь я знаю, кто отравил Вышеславского.

Его собственный племянник. Возникает вопрос…

А кто же из них на самом деле мой главный враг?

* * *

Наутро Кологривов доложил мне в коридоре Мариинской, что пульс у больного на Сергиевской к ночи поднялся до пятидесяти двух и рвота унялась. Жёлтые венцы, правда, ещё держались. Доложил и прибавил, что за консилиум ему прислали золотом и он со вчерашнего вечера не решит, креститься ему или радоваться.

А в смотровой приёмного меня ждали шесть новых приборов.

Заказал я их ещё на Святой, и три недели мастера работали сами. Аким Фадеич выдул шесть трубок с плавным коленом и перебил при этом, по собственному счёту, всего девять. Винты точил Шамшев, пузыри в холст зашивала всё та же Матрёна и ругалась теперь вшестеро громче. Ртуть я купил у Лемке на свои, чтобы не трогать Штоссову тетрадь, где и так всё сходилось впритык.

Шкалы к новым трубкам Шамшев нарезал на медных линейках по французской мере. В дюймах я не помнил ни одной нормы. В моё время напор писали в миллиметрах ртутного столба, и сто двадцать на восемьдесят я знал назубок. Миллиметр французы ввели лет десять назад, а в нашем дюйме их двадцать пять с четырьмя десятыми, так что Шамшеву я велел разбить десять дюймов на двести пятьдесят четыре доли. Он объявил это блажью и к утру сделал.

Верхнее число я получал с первого же прибора, пальцем на запястье, и купцу его хватило. Таблице нужно было два. В моей памяти всякая строка стояла двумя числами через черту, потому что верхнее показывает, как сильно бьёт сердце, а нижнее, как туго держат жилы кровь между ударами. С одним верхним я видел полчеловека.