Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 82 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Рядом лежала моя тетрадь с пятничными числами Николая Мироныча. Сто семьдесят на сто. Третий месяц пресной каши и наливка, сданная мне под расписку, а всё ещё вторая степень. Режим своё делал, в марте у купца стояло почти восемь дюймов, это около двухсот по-новому. Только делал он это месяцами, а звонок у Мироныча уже был, зимой, за столом, когда на полчаса отнялась правая рука.

Удар столько ждать не станет. Ни у него, ни у тех двоих, кому я записал третью степень.

Склянка с бароновой наперстянкой стояла у меня тут же, возле записки, и свеча просвечивала тёмное стекло насквозь.

Лет тридцать назад, как я помнил ещё с лекций, англичанин Уитеринг выспросил у деревенской знахарки, чем она поит водяночных, и нашёл в её отваре вот эту траву. Самое сильное сердечное средство Европы вышло из знахаркиного горшка.

Я отставил склянку и придвинул к себе чистый лист, как в ту ночь, когда написал на таком же одно слово, «Напор».

Лекарства от напора нет ни у меня, ни у кого на свете. Так я сказал ученикам, когда собрал первый прибор, и сказал правду.

Только теперь я знал, где его взять.

Да… Точно. Я знаю, как лечить давление в девятнадцатом веке!

Сверху на чистом листе я вывел «Напор». А под ним, крупно, написал ещё два слова.

«Раувольфия змеиная».

Ниже, помельче, я приписал имя, которым её зовут на родине. «Сарпагандха».

Это индийский куст, как я помнил, невысокий, взрослому человеку чуть выше колена, и лечит в нём только корень. Индийские лекари поят им от змеиного укуса уже тысячу лет. Буйных помешанных там отпаивают им же, чтобы те утихли. В середине двадцатого столетия из этого корня добыли первое настоящее лекарство от давления, назвали его резерпином и лечили им потом по всему свету.

У моей бабушки в серванте, в жестяной коробке из-под леденцов, всегда лежал «Адельфан», и в каждой его таблетке сидел тот самый резерпин. Бабушка пила его по половинке, ругала врачей и дожила до девяноста лет.

Действует корень, если объяснять моим здешним больным, просто. В теле есть нервы, которые держат жилы в сжатом кулаке, и чем крепче кулак, тем выше напор. Корень эти нервы успокаивает. Кулак понемногу разжимается, жилы делаются шире, и напор падает. Только падает он медленно, за две, а то и за три недели, и торопить его нельзя.

Лишний корень бьёт по человеку сразу с нескольких сторон. Он закладывает нос и клонит в сон, а пульс от него редеет. Если же давать его долго и много, приходит чёрная тоска, такая, что человек перестаёт вставать с постели. Из-за этой тоски корень в конце концов и отложили, когда нашлись лекарства получше, и было это уже на моей памяти. Здесь лучших не найдётся ещё полтора столетия.

Значит, давать его надо по крупице и всякую неделю мерить напор двумя числами, сверяясь с таблицей Мейера. Выходило, что приборы и таблица понадобились мне как раз для этого, хоть неделю назад я о таком и не думал.

Бед у меня было три, и все три были мне ясны.

Первая сидела в здешних аптеках. «Змеиным корнем» тут зовут совсем другой корень, виргинский, из Америки. Его пьют от лихорадки и от слабости желудка, и он годами, потихоньку губит почки. Двести лет спустя это докажут, а здесь, кроме меня, об этом не знает никто.

Вторая беда была в том, что сарпагандха растёт в Индии, и ни в одной петербургской аптеке я её не видел.