Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 91 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Сколько?

— Девяносто два.

— Много?

— Для вас много, Пётр Кузьмич.

— Это от радости, — объявил барон и потянулся к перу. — Сам поставлю.

Точку он поставил на карте сам, под самым верхним краем сетки, и приписал рядом мелко, по-писарски, «от радости». Спорить я не стал, хоть точки на этой карте ставились только по вечерам.

На лестнице Настя остановилась на третьей ступени, там же, где стояла в тот вечер, когда уехали Ладомирские, и обернулась ко мне.

— Я ведь думала, вы от нас насовсем съезжаете, — призналась она.

— Съезжаю, — ответил я. — Только не один.

* * *

Павла я осматривал в воскресенье после обедни, в его нижней комнате, куда его уложили ещё зимой.

Мерил я его лёжа, на жёстком, как делал бы в своём веке, только сантиметровой ленты у меня не было, и я обошёлся вощёной бечёвкой. Один конец я прижал пальцем к острой косточке на тазу, которую всякий нащупает у себя спереди, сбоку от паха, а другой протянул до косточки на щиколотке и отметил чернилами. Смерил я обе ноги дважды, и оба раза, приложив бечёвку к аршину, получил одну и ту же разницу.

Потом я прошёл ладонью по бедру, там, где зимой под белым камнем срасталась кость. Мозоль лежала под мышцей толстым валиком. Я взял бедро обеими руками, выше и ниже неё, и попробовал согнуть, и кость не подалась ни на волос.

— Ну? — спросил Павел, глядя в потолок.

— Срослась, — кивнул я. — В этом месте кость у тебя теперь крепче прежней. А короче стала на вершок, даже чуть меньше.

— Это я и сам вижу. Хожу, как утка по льду.

— Поправим. Завтра Гришка снесёт твой правый сапог к сапожнику, и тот подобьёт каблук и подошву. На три четверти вершка, на весь не надо, остальное тело доберёт само. К четвергу будет готов.

— И я перестану хромать?

— Почти перестанешь. Палку пока не бросай. Верхом сядешь в Москве, только не вскачь и не в первую же неделю.

Брат сел на постели, спустил ноги и сунул руку под подушку.

— Теперь ты меня послушай, — сказал он и подал мне письмо. — От Львова. У Андрея меня дожидалось. Слушание Варенькино перенесли.

— На когда?

— На после Казанской. Двоюродные просили отсрочки. У них, изволишь видеть, лекарь захворал. Тот самый, что объявил старика сумасшедшим.

Письмо я пробежал глазами. Писал Львов коротко и сухо, как пишут люди, которым совестно за чужую подлость, а в конце отдельной строкой кланялся от Вареньки. Лекарю их и вправду было отчего захворать. В июле ему предстояло отвечать на суде мне и объяснять, в чём именно повредился покойный, коли тот сам считал деньги и узнавал соседей.

— Я еду в понедельник, через неделю, — продолжал Павел. — Отпуск мне дали по ранам, до осени, Андрей выхлопотал. По твоим пунктам батюшка в Москве людей уже опрашивал, а кого не застали, тех я обойду сам. Соседа покойного я знаю, приказчика найду, а листы мне Андрей уже расчертил, он это с малолетства любит. Спрашивать стану по порядку и писать слово в слово, как ты велел. — Он помолчал. — А батюшке с матушкой про тебя с Настасьей Петровной скажу сам. Такое письмом не пишут.

— Письмо всё одно нужно, — возразил я. — Благословения просят своей рукой.

Отцу я написал тут же, за столом Павла, и вышло у меня коротко, в отцовскую меру, три строки о деле и одна о главном.

«Милостивый государь батюшка. Слушание Варенькино перенесено на после Казанской, и к сроку я буду в Москве, как обещал. Павел едет к вам в понедельник, нога его держит. Кого из свидетелей не застали, тех он опросит сам. Прошу вашего благословения на брак мой с Анастасией Петровной, дочерью барона Петра Кузьмича Бутурлина. Сын ваш Михайло».