Книга Второй шанс для Лекаря. Том 7, страница 94 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

Троих мужиков я поставил на колени с одной стороны, у плеч, у пояса и у колен, а Терентий с одним из артельных держал дверь наготове с другой. Голову я взял сам.

— Слушать меня! — Я оглядел всех пятерых. — Поворачиваем его на бок, к себе, разом и одним бревном. Кто согнёт, того я сам рядом уложу. Раз, два… три!

Повернули его ровно. Дверь подсунули под спину, и так же разом, одним бревном, мы опустили Архипа на неё. Кушаками я привязал его в трёх местах, а под голову велел свернуть чей-то армяк. Терентия я погнал вперёд, в Мариинскую, чтобы к нашему приходу сколотили щит.

Ломовой, которого мы пропускали, никуда не уехал и ждал у ограды со своими дрогами. Камень с них сгрузили в две минуты, настелили сена, и шестеро артельных подняли дверь и опустили на сено ровно, не качнув. До Мариинской мы шли шагом, Невским до Литейной и дальше по Литейной, и мужики шли по бокам и придерживали её на выбоинах. Я держал два пальца на запястье у Архипа всю дорогу и на каждой остановке велел ему шевелить пальцами ног.

В приёмном его тем же порядком переложили на щит, который Терентий успел сколотить из досок и уложить под тюфяк, и я ещё раз проверил ноги. Пальцы шевелились. Сиделкам я расписал на листе, что поворачивать его всякие два часа, днём и ночью, втроём и одним бревном, чтобы не пролежал спину. Мочу мерить, и коли он к вечеру не помочится, слать за мной.

— Долго мне так лежать, барин? — спросил Архип со щита.

— Шесть недель на щите, — ответил я. — Потом наденем на тебя корсет из белого камня, в нём и встанешь. А на леса с камнем полезешь не раньше осени.

* * *

К голландцу я попал только под вечер.

Аптека его помещалась в нижнем этаже узкого дома в Третьей линии, и под потолком там, как в старинных аптеках, висело чучело крокодила, серое от пыли. Хозяин, голландец Янсен, встретивший меня за прилавком, оказался старичком лет восьмидесяти, в парике и в кафтане такого покроя, какой носили ещё при Елизавете. По-русски он говорил медленно, выбирая слова, хоть и прожил тут, по его словам, полвека.

Склянку он снял с верхней полки сам и лезть на лестницу мне не позволил. Была она тёмного стекла, с притёртой пробкой, и на ярлыке выцветшими чернилами стояло «Radix Mustelae», а ниже, помельче, «Amsterdam, 1768».

— Мой учитель выписал его для одного капитана Ост-Индской компании, — сказал Янсен. — Капитан привык к этому корню в Батавии и пил его от лихорадки. Он умер, не дождавшись. А змей в Петербурге нет, господин лекарь. Никто больше и не спрашивал.

Высыпав корень на лист бумаги, я положил рядом Настин рисунок. Куски были кривые, в палец толщиной, в продольных морщинах, и кора на них бурая, с сероватым налётом. Один кусок я переломил. Излом вышел короткий, и под тонкой корой открылась светло-жёлтая древесина, какой ей и положено быть. Крошку я положил на язык, и горечь пошла такая, что у меня свело скулы, и держалась она потом до моста.

С корнем ошибиться я не мог. Сомневался я в другом, в его силе. Сколько её осталось за сорок лет в тёмной склянке, не знал никто на свете, и узнать это можно было одним способом.

Купил я всё, что было, полфунта с небольшим. Этого хватало на четверых больных до Рождества, до Мирзоевского каравана, если не давать лишнего. Заплатил я Янсену, как за хинную корку, и старик проводил меня до крыльца.