Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 100 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Запомни, — сказал я Пыжову. — Жар, и икры болят так, что тронуть нельзя, значит, это она и есть, водяная лихорадка. Спадёт жар, жди желтухи и мерь мочу.

Пыжов кивнул и уставился на свои руки, в крови по самые запястья.

— Мочился он сегодня? — спросил я Пыжова.

— Утром самую малость.

Кружки с рисками ученики разнесли по риге прежде, чем я договорил. Терентий поставил их по двое на ряд и велел мерить у каждого жёлтого всё, что тот выпустит за сутки, а цифры писать на доске у двери.

Ряды я обошёл все, от двери до дальней стены. Не жёлтых было под сорок, и половина из них уже сидела на соломе и просила есть. Этих я распорядился не трогать вовсе, ни ланцетом, ни рвотным. Поить их и кормить, жар у них сошёл сам. Жёлтых было восемь. Двое из них со вчерашнего утра не дали ни капли мочи, и что с ними будет, я, по совести, знал заранее.

Дубасова я узнал не сразу. Прапорщик из роты Сергея лежал у дальней стены, жёлтый, как воск, с запёкшейся кровью над губой, и смотрел на меня сквозь ресницы.

— Ваше благородие, — прошептал он. — Опять вы…

— Под Фридландом вас Сергей из воды тащил, — сказал я. — Теперь моя очередь.

Слёг он позже прочих, и шёл ему девятый день. Мочи у него за ночь набралось на донышке кружки, и это мне не понравилось больше всего остального.

— Поить его, — сказал я Гавриле. — Тёплой водой с солью и мёдом, по полкружки каждый час, и мерить, сколько выйдет. Ночью будить и поить. Пойдут отёки или захрипит в груди, поить реже и звать меня. На поясницу тёплые припарки.

Никитин стоял рядом и вполголоса признался мне, что и сам пустил бы кровь, потому что кровь носом идёт у полнокровных.

— Кровь у них идёт оттого, что разучилась сворачиваться, Алексей, — сказал я. — Пустишь её, и больше не остановишь.

Скорбный лист, то есть список больных, Пыжов вёл исправно, с датами и ротами, как велел ему покойник. Я сел с этим листом на бочонок у двери и за час разложил по нему всё, что было нужно.

На дневке у мельницы полк стоял двадцать третьего июля. Первым в листе стоял сам лекарь, слёгший двадцать восьмого, за день до солдат. Первые солдаты слегли через шесть дней после купания, последние через двенадцать, а после четвёртого августа не заболел никто. Восьмой день ни одного нового больного и ни одного среди тех, кто носит больных, моет их и меняет им солому.

Фельдфебелей я вызывал по одному, и все говорили одно и то же. Кто купался в пруду, тот и лёг, из караула при обозе не слёг ни один. Последним пришёл усатый унтер из роты Сергея, тот самый, что под Тильзитом божился мне про белую соль в каждом ведре.

— Крысы там были, ваше благородие, — сказал он, подумав. — По плотине бегали, здоровенные, с кошку. Мельник ещё жаловался, что мешки ему грызут. Ребята в них камнями кидали, а после сами в тот же пруд и полезли.

Полковник Ветлугин нашёл меня у риги около полудня. Высокий и седеющий, он оглядел меня с головы до ног, и крест с бантом у меня в петлице заметил прежде лица.

— Вы от Виллие? Прекрасно. Завтра выступаем на Петербург, больных везём с собой. Там госпитали.

— Больных везти нельзя, ваше высокоблагородие. У жёлтых отказывают почки, и тряска добьёт их на первой же версте. И выступать до четверга нельзя.

— Это отчего же?

— Оттого, что в четверг Виллие докладывает государю, и докладывать он будет по моим числам. — Я подал ему бумагу Виллие. — А числа эти я соберу здесь.