Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 56 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— И будут как в Зимнем! — загремел барон. — Мои старики…

— Твои старики?

Из-за кучи стружки в углу поднялся седой солдат в расстёгнутом мундире, с погасшей трубкой в зубах, и вытянулся в струнку, косясь на меня.

— Барин! — отрапортовал он барону, не вынимая трубки. — Ребята, как вы уехали, разошлись! Сказали, раз барина нету, то и работы нету!

— Трубку убери! — сказал я. — Ещё пожара тут не хватало.

Солдат глянул на стружку у себя под ногами и торопливо сунул трубку за пазуху.

Так и открылось, что плотников для моих полов, пока я был на войне, а потом в Москве, барон рядил сам, по-командирски. Подрядчикам он не поверил и поставил на работу своих отставных стариков, тех самых, что когда-то искали по всему Петербургу Готье. Старики клали доски сырыми, а когда барон умчался ко мне в Москву, разошлись по домам.

Я присел у стены и поскрёб ногтем ближнюю доску. Сосна была сырая, смолистая, и щели между досками, выходит, раскрылись за одно лето. К зиме доски поведёт ещё сильнее, и перестилать всё это придётся заново. Только перестилать придётся мне, и так, чтобы не обидеть ни барона, ни его стариков.

— Так это ваши плотники? — спросил я.

— Мои! — Барон набрал полную грудь воздуху. — Солдат всё умеет! Солдат и мост наведёт, и редут насыплет…

— Полы твои солдаты стелют, как окопы роют, — сказала старшая.

Барон открыл рот, и щёки у него пошли пятнами. Бранился он после этого во всю грудь, и глядел я на него с удовольствием.

— Ах так⁈ — Барон топнул, что аж с балки посыпалась стружка. — Ну так вот что я скажу. В дом, где стружка, я дочь не отдам!

— Папенька, — мягко сказала Настя. — Сговор был.

— Был! — рявкнул барон. — А браниться мне лекарь сам прописал! Я тебе, Михайло, эти полы до самой свадьбы поминать стану!

И первым же расхохотался, так что у Насти в руке задрожала свеча.

Тётушек я послушал наверху, в комнате окнами на улицу, где полы, к счастью, были доделаны. Сердца у обеих бились ровно, и в лёгких ничего не хлюпало. Двенадцать дней дороги старухи вынесли лучше иного молодого.

Старшая тем временем поставила свои часы на комод, завела их и сама пустила бой.

— В своём дому часы молчать не станут, — объявила она.

Часы откашлялись пружиной и ударили полночь.

Настю я нашёл в саду. Она стояла с фонарём под старой яблоней, той самой, которую отец велел мне беречь до весны, и разглядывала ветки.

— Яблок много, — сказала она, не оборачиваясь. — Во вторник Яблочный Спас. Освятим их, и будут наши первые.

— Наши? — спросил я.

— Наши. — Она повернулась ко мне, и фонарь у неё в руке качнулся. — Я утром принесу вам в больницу рисунок телеги, для Виллие. Всю дорогу её рисовала, пока вы сидели у гонца.

Говорить мне ничего не хотелось, и я только кивнул, и мы постояли ещё немного под яблоней, пока из дома не позвал барон.

Сумку гонца барон увёз на ночь к себе на Литейную. Сказал, что положит её под подушку, а саблю рядом, и в этом я ему поверил сразу.

* * *

Ночь я просидел в кресле у постели Лыткина и задремал только под утро. Терентий поворачивал его каждые два часа, и всякий раз голову держал я.

Разбудил меня сам Лыткин, едва за окном посерело.

— Сударь, — позвал он шёпотом. — Пятки чешутся!

Я вскочил, откинул одеяло с его ног и провёл булавкой от колена к пятке. Ступня дёрнулась, и большой палец на ней поджался.