Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 62 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Ваше высокоблагородие! — ахнул писарь.

Солдат кинулся к нему, ухватил его за затылок и запрокинул ему голову, как при мне запрокидывали всякому, у кого пошла носом кровь. Второй побежал за ключом от погреба, чтобы приложить к шее холодное железо.

Я услышал, как плац-майор захрипел и закашлялся. Кровь, которой некуда стало течь, пошла ему в горло.

— Голову вперёд! — сказал я и шагнул к столу. Солдат у двери дёрнулся было меня перехватить, но плац-майор отмахнулся. — Нагнитесь над столом, ваше высокоблагородие. Нос зажмите вот тут, пониже кости, где он мягкий, и держите. Дышите ртом.

Он послушался. Захлёбываться ему, видно, было страшнее, чем слушать арестанта. Я сам взял его пальцы и положил куда следовало.

— Запрокинете ему голову, и кровь потечёт в горло, а оттуда в живот, — сказал я солдату. — Через полчаса его вырвет кровью, и вы решите, что у него лопнуло нутро. Пускай капает на стол. Опись после перепишете.

Считал я про себя, но губами шевелил, чтобы Ерохин видел, что счёт идёт. Когда я досчитал до шестисот, кровь унялась. Он сидел над столом, зажав нос, с мокрым от пота лбом, и смотрел на меня поверх собственных пальцев.

— По утрам голова болит? — спросил я. — В затылке?

Он помолчал.

— Болит.

— В ушах шумит?

— Как самовар, — ответил он и отпустил нос. — А вы почём знаете?

— Сейчас узнаю наверняка. Велите завесить окно и подать свечу.

Окно завесили рогожей, и я заглянул ему в глаз так же, как вчера ночью глядел Лыткину, со свечой за ухом и с Гаазовым стеклом. Жилы на дне глаза у плац-майора были узкие и натянутые, а там, где одна перекрещивала другую, нижнюю пережимало, как пережимает шнурком мягкую трубку. В моём веке это называют гипертонической ретинопатией. Здесь я назвал это проще.

— Кровь в вас давит сильнее, чем надо. Жилы в глазу натянуты, как струны. Нынче этот напор вышел носом, и это ещё полбеды. Хуже, когда такая жила лопнет в голове. Соли убавьте вдвое и наливку бросьте.

Ерохин долго молчал, вытирая усы. Потом взял со стола моё зеркальце, повертел его и вернул на место.

— Так и пиши, Федька, — сказал он писарю. — «Зеркальце глазное, лекарское». И никакая она не шпионская штука.

Пока писарь переписывал испорченный лист, я спросил о том, что не давало мне покоя с самого порога.

— Господин плац-майор, а про ступеньку вы от кого слышали?

Он хмыкнул, и на этот раз в усах у него пряталась улыбка.

— От свояка, — ответил он. — Свояк у меня в Придворной конюшенной конторе служит, в Тильзит с государевым поездом ходил. Он и рассказывал.

Я вспомнил ту комнату ещё раз. Оба императора сидели в креслах у раскрытого настежь окна, и под окном, надо думать, стояли государевы лошади. Только говорили там по-французски, и конюх понял бы из всего разговора разве что «Бонапарт». Выходило, что под окном стоял кто-то, кто знает французский, и пересказал всё это при государевых лошадях. Сыскать этого знатока я решил непременно, только уже на свободе.

Видимо, от этого «знатока» и пошёл чёртов слух, как Наполеон за ухо меня дёргал.

Каземат мне отвели в стене, недалеко от собора. Сводчатая комната шагов шесть в длину, сырая даже в августе, с тюфяком на топчане и окошком под самым сводом. В окошко мне был виден кусок шпиля и золотой ангел на нём. Каждые четверть часа над головой у меня били часы на соборной колокольне.