Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 65 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

— Рассуждать о том, что приходит из неприятельского лагеря, положено начальству, — сказал Макаров тем же ровным голосом. — Вы рассудили сами.

Возразить мне было нечего, и я промолчал. Первый удар он засчитал себе.

Макаров раскрыл папку, перебрал листы и нашёл нужный.

— Вам, полагаю, любопытно, дошло ли письмо, — сказал он. — Извольте. Донесение литовского военного губернатора Римского-Корсакова. Двадцать восьмого июня пополудни лекарь в русском мундире, при ящике, передал кармелиту Иерониму у Острой Брамы письмо. В тот же вечер письмо у монаха взято. Монах допрошен и отослан из Вильны в дальний монастырь. В воскресенье, тридцатого числа, мать Ляховского приходила к часовне и ждала монаха до темноты.

Он перевернул лист.

— Ей ничего не сказали, — заключил за него я.

Проклятье…

Я сидел и смотрел на его сухие пальцы на листе. В горле у меня встал ком, и сглотнуть его никак не выходило.

Десять лет старуха заказывала по сыну заупокойные мессы. Шесть недель назад сын отдал мне для неё четыре строки о том, что он жив. Письмо это пролежало у монаха до вечера, ушло в полицию, оттуда в Петербург и лежало теперь в папке у сенатора. А она так и простояла у часовни до темноты, со своими слабыми глазами, и ждала старика, которого уже увезли.

— Она и теперь заказывает по нему мессы? — спросил я.

— Того в деле нет, — сказал Макаров.

Ногти я вдавил себе в ладонь так, что на ней начали краснеть четыре полумесяца, и решил про себя две вещи. Письмо это до неё дойдёт, хоть бы мне пришлось самому везти его в Вильну. А тот, кто сделал из него измену, за это ответит.

— Перейдём к самому письму, — Макаров кивнул секретарю. — Прочтите перевод.

Секретарь, с чернильным пятном на манжете, поднялся и стал читать с листа.

— «Перевод с польского, сделан в Коллегии иностранных дел. Любезная матушка. Я жив и здоров. Молюсь за вас всякий день. Ваш сын…»

Всё это я помнил наизусть. Писано было по-польски, только так просто, что понять мог и русский.

— «…Пану лекарю, что отдаст вам письмо, верить можно. Через него пишите мне и впредь».

— Этого в письме не было, — сказал я.

Перевод сделали в Коллегии иностранных дел. Там служил Ладомирский, который, как мне рассказывали ещё весной, знал четыре языка и писал очень чисто. В груди у меня стало холодно.

Макаров вынул из папки сложенный вчетверо лист, развернул его и положил передо мной.

— Подлинник. Признаёте?

Письмо и впрямь было то самое. Я узнал его по сгибам и по белому пятнышку гипса в углу, которое сам посадил в лагере, когда убирал письмо за обшлаг к Настиному плану. Верхние строки бежали по листу мелко и ровно, той самой рукой, какой Ляховский писал мне записки с того берега. А под ними, у самого края, стояла пятая.

Я поднёс лист к окну.

Почерк держится на мозжечке так же, как походка, и в своём веке я насмотрелся, как меняется рука у больного после удара. Быстрая рука пишет не думая. Перо у неё движется ещё до того, как коснётся бумаги, и уходит с бумаги на ходу, оттого всякий штрих начинается и кончается тонким хвостиком. Так были написаны все строки над пятой.

Пятую, я это видел ясно, выводили иначе. Буквы в ней были нарисованы по одной, концы штрихов тупые, в длинных линиях шла мелкая дрожь, а посреди одного слова перо и вовсе отрывалось от бумаги. Так пишет человек, который срисовывает чужую руку медленно, по букве, и боится ошибиться.