Книга Второй шанс для Лекаря. Том 8, страница 66 – Виктор Молотов, Алексей Аржанов

И ещё одно я увидел. Письмо было сложено вчетверо ещё тогда, когда Ляховский подал его мне из лодки. Там, где верхние строки пересекали сгиб, чернила лежали чисто, потому что писали их по ровному листу. Пятая строка шла поперёк сгиба, и в самом сгибе чернила расплылись тонкими жилками. Писали её по листу, который уже был сложен, а потом расправлен.

Сказать всё это вслух я мог тотчас. Только рука, вписавшая строку, держала письмо уже здесь, возле этой самой папки. Покажи я сейчас, по каким приметам видна подделка, и подлинник мог бы до очной ставки и не дожить. Козырь свой я решил придержать.

— Письмо то самое, — сказал я. — Четыре строки я читал на Немане. Последней строки в нём не было. Прошу вас, ваше превосходительство, запечатать подлинник при мне.

Макаров смотрел на меня долго, не мигая. Потом снял с пальца перстень, велел подать сургуч и сам запечатал лист в конверт, а на конверте расписался.

— Любопытно, — сказал он, и в этом слове я впервые услышал хоть что-то живое.

Из папки он достал следующий лист.

— Ещё любопытнее вот это. Записка, приложенная к делу, неподписанная. Пишут, что Бонапарт звал вас к себе и сулил вам госпиталь в Париже.

Госпиталь! Солдатская молва, сколько я слышал, давно переделала его во дворец с садом, а про госпиталь знали только те, кто был в той комнате, или те, кому они рассказали. Сочинитель записки стоял к Тильзиту куда ближе, чем унтер у костра.

— Звал, — сказал я. — И отказывал за меня сам государь, при мне. Сказал Бонапарту, что я матушкин.

— Это мы слыхали, — Макаров едва заметно повёл бровью. — Это слыхала вся Россия.

— Вся Россия у нас слышит лучше всякого Комитета.

— На то Комитет и учреждён, чтобы слышать, — ответил он и вернулся к листу. — Дальше. В Москве вы ходили во французскую лавку, к оптику, и с вами был француз Готье, что живёт в доме барона Бутурлина.

Анфиса Карповна! Это она видела меня в тот день на Кузнецком мосту с Готье и, надо думать, разнесла это по всем гостиным, от Москвы до Петербурга. Брат мой Павел недаром говорил, что вся Москва и есть одна Анфиса Карповна.

— Ходил, — сказал я. — Заказывал оптику Тибо глазное зеркальце, то самое, что лежит у вас в описи. Через него я смотрю жилы в глазу у барона Бутурлина, у него больное сердце. Готье пошёл со мной, потому что француз с французом столкуется скорее. Лука Осипович много лет живёт в доме барона и учит его сыновей.

Макаров положил лист на прежнее место и сложил на папке руки.

— Фельдъегерь Лыткин вчера показал приставу, что вы везли его на щите от самого места, где он разбился, а сумку его всю дорогу вёз на себе барон Бутурлин, — сказал он. — Пристав пишет, что печать цела и что о фельдъегере вы сами дали знать в часть.

— Станет ли изменник сам везти к вам гонца с приказом о своём аресте, беречь на его сумке печать и писать в часть, где его искать? — спросил я.

— Изменники, сударь, бывают разные, — ответил Макаров. — Бывают и умные. — Сенатор помолчал, глядя в бумагу. — Записка, что вы послали в часть, при деле.

Счёт в нашей с ним партии, кажется, выровнялся.

— Кто решит мою участь, ваше превосходительство? — спросил я.

— Комитет рассмотрит ваше дело и подаст мнение государю. Его величество решит, судить ли вас или поступить иначе.

«Поступить иначе» он сказал тем же голосом, что и всё прочее. Только я понимал, что за этими двумя словами стоит та самая высылка, о которой я думал в карете, и никакой грамотой её не перегородишь.