Книга Осень в Российской империи, страница 103 – Игорь Евдокимов, Александра Лавалье, Тимур Суворкин, и др.

— Я согласен, — махнул рукой барон, всем своим видом показывая, что поначалу он не хотел, а потом его уговорили. Но на самом деле это убийство заинтересовало Фому Фомича сразу. Убийство в деревне без видимых причин — это всегда странно и всегда загадочно. Барону уже приходилось расследовать подобное преступление в одной из деревень, когда он состоял в должности урядника. К тому же, рассуждал Фома Фомич, будет не лишним еще раз попрактиковаться в сыскном ремесле. Он даже подумал, что, если Мансуров его ни о чем таком не попросит, самому предложить свои услуги. Но все складывалось для фон Шпинне как нельзя лучше. — Правда, будут определенные сложности…

— Какие сложности? — сощурился Николай Андреевич.

— Было бы неплохо осмотреть труп, но я так понимаю, вы жертву уже похоронили?

— Ну а как иначе? Жара, в деревне ледника нет, а везти тело в имение — так меня домашние не поймут, вот и предали земле. А вы что же это, хотите ее выкопать? — На лице хозяина отобразилась крайняя озабоченность, он понимал, что сам он не стал бы этому препятствовать, но… — Могут быть волнения.

— Да нет, — отмахнулся фон Шпинне. — Про эксгумацию не может идти и речи, это я так, рассуждал вслух. Но тем не менее мне же может кто-то рассказать, как выглядели раны, кто-то ведь ее осматривал?

— Фельдшер наш, Иван Францевич.

— А фамилия какая у этого фельдшера? — спросил барон, ему почему-то показалось, что имени-отчества мало.

— Так Францевич — это и есть фамилия. Его полное имя Иван Францевич Францевич.

— И с ним я могу поговорить?

— Разумеется, — кивнул Мансуров.

— А вам он что, если не секрет, поведал?

— Да какой уж тут секрет. Фельдшер сказал, что убийца бил не куда попало, а знал, в какое место ударить…

— Стало быть, опытный, — проговорил Фома Фомич. — Поэтому-то, наверное, следователь и решил, что это, скорее всего, бежавший каторжник…

— Да-да! Ударил он ее, со слов Францевича, несколько раз, и, судя по всему, опять же со слов фельдшера, делал это длинным шилом или швайкой…

— А швайка — это что? — не понял барон, который с таким словом столкнулся впервые.

— Да в общем, то же шило, это те, кто лапти плетет, называют его швайкой или кочедыком, но мы с вами, Фома Фомич, чтобы не путаться, остановимся на шиле.

— Полностью с вами согласен, — хмыкнув, проговорил фон Шпинне.

Следующим утром после завтрака Фома Фомич в сопровождении Мансурова вышел в деревню. Было уже довольно поздно для сельских жителей, солнце вскарабкалось на четвертинку неба. Улица была пустынна: кто-то в поле, кто-то в огороде.

— Признаться, вот лично я люблю это время, — окидывая взглядом улицу, проговорил Николай Андреевич. — Поглядите только, Фома Фомич, все заняты делом, все в трудах, все в заботах. Разве это не замечательно, когда никто не пребывает в праздности?

— Замечательно, — тоже пробегая взглядом вдоль деревенских заборов, согласился с хозяином барон. — Это получается, что в такое время кто угодно может пройти по улице, и никто его не заметит?

— Да нет, — отмахнулся Николай Андреевич, — заметят конечно, в особенности, когда это кто-то чужой, да и своего тоже приметят. Ведь когда кто-то появляется на улице, у любого, кто его видит, сразу же возникают вопросы: кто таков, почему тут ходит, зачем, это если чужой, а если свой, тоже вопросы: почему в такое время на улице, куда идет, почему не в поле или еще где-то?