Книга В гнезде "Пересмешника", страница 15 – Артём Март

Боец сглотнул. Облизал сухие губы.

— Как-то помню, был вечер. На улице нашей гроза летняя. Бушует там, сил нет никаких. Аж свет отключили. Папа с маманей на кухне, при свечке сидят. А мы с сестрой и дедом в зале. Дед тогда много разных историй нам рассказывал, какие с ним приключались на войне. Он же, — Суворов хмыкнул. — Без глаза вернулся. С повязкой, как у пирата. А потом с протезом стеклянным ходил. К старости — только на праздники его вставлял. А так всегда щурился, потому что сестренка моя, Катя, пугалась его пустой глазницы.

Лицо Суворова сделалось вдруг мечтательным. Кажется, перед его глазами появилось лицо деда-фронтовика.

— Помню… Он мне тогда говорил, что иного у них и не оставалось, как стоять. Но на войне люди бывают разные… Кто-то стоял, потому что по-другому не мог. А кто-то, потому что перед сослуживцами стыдно.

— Нынче точно так же, — вдруг подал голос Бычка. — Вон, никто в жизни от Волкова такого поступка не ожидал. А он на тебе — всех нас спас. Пусть теперь покоится с миром… Кончилась его война.

— А что он сделал, Волков?

— Дима? — спросил я как бы сам у себя. — Оттянул огонь на себя и накрыл сначала миномет, а потом и пулемет. Но сам скончался от ран.

Суворов поджал губы и покивал.

— Карьерист он был заядлый. Но в нужный момент повел себя как настоящий герой, — проговорил я.

— И как ты думаешь? — помолчав немного, спросил Женя, — это он, потому что сам такой оказался? Смелый и отчаянный. Или может быть, потому что стыдно ему было оставаться в стороне, когда товарищи в беде?

— Сам, — сказал я решительно. — Мы с ним уже бывали в передрягах. Пусть на службе он был той еще занозой в мягком месте, но если бой — можно было на него положиться. Это я сам видел.

Суворов вздохнул.

Раздался громкий смех одного из душманов. Все обратили на это внимание. Казалось, у караула завязался какой-то веселый разговор, который те и не спешили прекращать. Это обстоятельство меня немного нервировало. Все же в любой момент мог вернуться проповедник.

— Достали уже эти сукины дети, — нахохлился Бычка. — Все сиськи мнут да мнут.

— Я слыхал, как ты говорил с тем проповедником, — снова заговорил Суворов. — Смело говорил. Видимо, ты из тех, кто, чтоб не отступать, чтобы не сдаваться, силу где-то внутри себя находит. Не то, что я…

Я вопросительно приподнял бровь.

— Сейчас не лучшее время, чтобы себя винить, — сказал я.

— Я, кажется, винить себя до конца дней буду. Благо… — Он кивнул на решетку, — мне, кажись, не так и долго осталось.

— Ты говоришь о том, что произошло с твоим другом, когда проповедник требовал от вас принять ислам?

Суворов слегка опустил голову. Быстро-быстро заморгал. Не хотел он, чтобы мы видели его глаза. Но я знал — они заблестели.

Услышав слова Жени, Вася Чесноков тяжело и протяжно засопел.

— В общем… Когда Ткаченко наш согласился и его отпустили, следующим на очереди оказался Саня Комолов. Друг мой главный… — Суворов осекся и вытер нос предплечьем связанной руки. — А я ж… Я ж тогда видел, как он боится. Видел, что он сам не свой от страха… Да и у меня, что греха таить — поджилки тряслись. Но тряслись они и у остальных. Даже тех, кто ответил этому бородатому сукину сыну «Нет». Я… Я тогда пытался его как-то поддержать. Что-то сказать. Сказать, держись, мол, братец. Раз уж нам единожды помирать, так помрем хоть героями. Как старший сержант наш, как Владик Балодис…