Книга На заставе "Рубиновая", страница 43 – Артём Март

— Брат у тебя хороший, — тихо сказал Орлов. — Настоящий десантник. А кто это с ним рядом?

Орлов указал на второго, крепкого парня.

— Ты уже догадался, да? А это, Саша, гражданин Парферьев, бывший уголовник, проходящий сейчас военную службу в Афганистане. Рядовой. Служит старшим стрелком в отделении твоего брата. А ещё — очень близко дружит с Павлом.

Я снова не сказал ни слова. Лишь внимательно рассматривал чёрно-белую фотографию. На ней и Саша и его друг весело улыбались, показывая объективу автоматы.

— Жаль, — продолжил Орлов, — если из-за… неразборчивости в знакомствах карьера твоего братика пойдёт под откос. А система любит задавать вопросы. Особенно если навести её на определённые мысли.

Потом Орлов отложил и этот материал, вместе с прикреплённой к нему железной скрепкой фотографией. Показал третий.

Это был бланк военно-врачебной комиссии. Бланк на мое имя, содержащий нечто, что обозвали «дополнительным заключением специалиста-психиатра».

— А здесь, — пояснил Орлов, — результаты твоей медкомиссии перед переводом в мангруппу. Вот, глянь сюда. Тут особенно интересно.

Внизу, под штампом «годен», аккуратным, совершенно не свойственным врачу почерком было вписано: «При обследовании выявлены признаки посттравматических стрессовых реакций, выражающихся в повышенной настороженности и подозрительности, а также склонности к трактовке событий в конфликтном ключе. Явно снижены общая эмоциональность и эмпатия. Указанные выше обстоятельства в условиях мирной службы могут привести к неадекватным поведенческим реакциям. Рекомендовано динамическое наблюдение».

Орлов вздохнул, будто сожалея.

— Видишь, как всё складывается? Мятежник. В семье потенциально проблемные родственники. И к тому же — человек с психологическими сложностями. Для любого командира, который получит тебя после выпуска, это не солдат. Это головная боль, граничащая с настоящим риском.

Он сделал паузу, давая мне впитать информацию. Потом, с театральной медлительностью отложил заключение, и передо мной предстал другой, последний лист. Чистый, свежий бланк, заполненный машинописным текстом. Подпись внизу была размашистой, и стояла рядом с фамилией и инициалами: Новикова Л. И.

— А это уже не прошлое, — голос Орлова стал тише, но в нём появились злорадные, а вместе с тем и звучащие, как сталь, нотки. — Это настоящее. Рапорт о твоих недавних подвигах. Подробно, со ссылками на свидетелей. Ты, используя служебное положение, принудил офицера к поездке по частному адресу. Там ты спровоцировал и жестоко избил гражданина, причинив ему тяжкий вред. Сотрясение мозга, рассечение скальпа. Это уже не «конфликтность интерпретации», Александр. Это статья. Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью. По этому рапорту тебя можно посадить хоть завтра.

Он откинулся, сложив руки на животе. Его маска спокойствия треснула, обнажив холодный, голый триумф. Он был на вершине. Он держал в руках мою, как он думал, жизнь, разобранную на эти четыре листа, и был уверен, что сейчас я сломаюсь. Но я видел — жизнь эта явно подретуширована, подтасована так, чтобы общая картина казалась выгодной для Орлова. Так, чтобы оставить мне лишь один выбор — принять его условия.

— Теперь посмотри на это глазами системы, — продолжил он, и в его тоне появились оттенки почти что отеческого наставничества. — Что она видит? Видит проблему, которая уже переросла в угрозу. И у системы есть два пути. Первый — изолировать угрозу. Предать суду. Сгноить в дисбате. Второй… — он сделал паузу, — найти угрозе применение. В специальных условиях. На особых условиях.