Книга В погоне за камнем, страница 30 – Артём Март

Стоун усмехнулся.

— Иронично, что, когда я встретил Селихова в первый раз, подумал ровно то же самое.

Мэддокс почувствовал, как ярость поднимается откуда-то с самого дна желудка и подкатывает к горлу. Он стиснул зубы так, что скрипнуло. Но стиснул их не от злости.

Майор, хоть и никогда бы не признался в этом сам себе, ощущал, что его гордость солдата, гордость офицера, уязвлена.

Будь тот странный, одолевший его в рукопашной человек из КГБ, уже после окончания этой командировки Мэддокс сидел бы в баре «У Фредди» со своими друзьями-ветеранами и весело рассказывал им о том, что получил шрам от настоящего советского кгбшника. Что сошёлся в рукопашной с элитой красных.

Но теперь такой весёлой байки рассказать не выйдет.

— Увести его, — бросил Мэддокс. — И наденьте мешок. Не хочу видеть его нахальную морду.

БТР урчал двигателями. Ехал не спеша, чтобы не беспокоить раненых, что сидели в десантном отсеке. Он проваливался в вымоины и подскакивал на кочках. Поднимал почти не видимую в темноте, но ощущаемую кожей дорожную пыль.

Броня его монотонно вибрировала от работы двух моторов в моторном отсеке. И от этой вибрации, казалось, затекало всё тело.

Я сидел на броне, прислонившись спиной к холодному металлу башенки, и смотрел на звезды. В звёздное небо, которое казалось чужим, каким-то равнодушным.

Сквозь распахнутый верхний люк я слышал, как внутри, в десантном отделении, громко стонали раненые. Фельдшер Васек, фамилии которого я еще не успел узнать, колдовал над ними при тусклом свете бортовых ламп и следового фонаря.

Громила, сидевший чуть поодаль, молчал. Он уставился куда-то вдаль, за карму, словно хотел рассмотреть в темноте тучки пыли, поднимаемые колесами бронемашины. Фокс, неподвижный, словно каменная статуя, сидел рядом с еще двумя бойцами. Он вцепился в автомат так, будто в любой момент враг мог напасть снова.

Кто-то вдруг выругался матом. Кто-то кашлянул.

Потом я услышал, как из люка на крышу кто-то выбирается. Это был Чеботарев. Начальник заставы вылез на броню. Надел фуражку, придержал ее от ветра. Потом закурил, стряхивая пепел прямо на броню.

Я заметил, как рука его подрагивала, но он старался не подавать виду. Лицо в темноте казалось серым, только светлячок сигареты выхватывал то нос, то подбородок, то запавшие глаза.

Минут пять мы молчали. Я смотрел, как над горами висит тонкий серп луны.

Чеботарев докурил, придавил бычок о броню и щелчком отправил в темноту. Закурил новую.

— Селихов, — сказал он негромко. Голос сиплый, простуженный. — Ты спишь?

— Нет.

Он помолчал. Затянулся. Потом заговорил — тихо, чтобы только я слышал. Чтобы ветер уносил слова, мимо чужих ушей.

— Если ты винишь себя за то, что они взяли Стоуна, то это ты зря.

Я промолчал. Начальник заставы, делая вид, что хочет усесться поудобнее, подобрался немного ближе.

— Не твоя это вина, — добавил он.

«Хватит уже, — подумал я, — натерпелся я чувства вины за смерть брата еще в моей прошлой жизни».

— Я не привык терзать себя виной, товарищ старший лейтенант, — ответил я, не поднимая глаз. — В этом нет смысла. Один вред. Лучше сделать выводы и идти по жизни дальше.

— Врешь, — Чеботарев выдохнул табачный дым, и предутренний, холодный ветер тут же унес его куда-то назад. Растворил в темноте. — Каждый чувствует себя за что-то виноватым. Таковы уж люди есть.