Книга Позывной: "Дагдар". Часть 1, страница 25 – Артём Март

Сейчас мне показалось, что я еще не видел более жалкого офицера, чем Чеботарёв сейчас. Мне стало неприятно. Я почувствовал легкий, едва уловимый укол отвращения, быстро появившийся и столь же быстро исчезнувший где-то внутри.

Чеботарёв не каялся, нет. Он искал жалости. Ждал, что я скажу: «Нет, Сеня, ты не виноват, это всё обстоятельства». Чтобы сказал что-то такое, чтоб ему стало легче. Чтобы кто-то другой взял на себя этот груз. Ну или хотя бы разделил с ним бремя его ошибок. Чтобы кто-то проникся. Чтобы кто-то «понял».

Я понял. Но совершенно не так, как ожидал этого начзаставы.

— В смерти конвоя виноваты душманы, — сказал я ровно. — В смерти языка — Горохов. А ты, товарищ старший лейтенант, виноват только в одном.

Он поднял голову. В глазах мелькнула надежда. Такая жалкая, детская надежда, что кто-то сейчас погладит по головке и скажет, что всё хорошо.

— Ты был недостаточно решительным командиром, — продолжал я. — И сейчас опять хочешь, чтобы кто-то другой принял за тебя решение. Ты пишешь рапорт, но ждёшь, что я или Зайцев начнём тебя отговаривать. Что мы скажем: «Сеня, останься, ты нам нужен». Чтобы снять с тебя ответственность. А потом, когда начнется расследование, ты хочешь, чтобы мы защитили тебя от особого отдела. Чтобы поручились. Чтобы выступили единым фронтом.

Чеботарёв дёрнулся, открыл рот, хотел возразить. Но я не дал.

— Этого не будет, Сеня, — покачал я головой.

Чеботарёв всхлипнул. Зажмурился, силясь задержать слезы. У него вышло. Начальник заставы глянул на меня.

— Ты меня ненавидишь, Селихов… Я понимаю. Ты имеешь на это право и…

— Я тебя не ненавижу, — перебил его я.

Чеботарёв так и застыл с полураскрытым ртом.

— Ты не пропащий человек, Сеня. И не плохой. — Я говорил спокойно, без злости, без презрения. Просто констатировал факты. — Ты просто слабый. И это не приговор — если ты сам захочешь измениться. Но для этого придётся принять решение самому. Без подсказок. Без жалости. И принять ответственность тоже. Принять, что бы ни случилось.

Чеботарёв молчал. Смотрел в стол. Пальцы его, лежащие на рапорте, мелко дрожали. Он не плакал — просто сидел и смотрел в одну точку. Как безжизненный, пустотелый бюст.

— И ты это можешь, Сеня, — добавил я. — Перед тем, как ехать искать конвой, я видел в тебе это. На миг, после той истерики, ты взял себя в руки. Ты принял решение и разрешил мне проверить тела погибших бойцов. Сам принял.

Я дал ему минуту. Он молчал. Когда я понял, что он больше ничего не скажет мне, то спросил:

— Особисты когда приедут?

Он не поднял головы. Ответил глухо, безжизненно:

— Не знаю… Не докладывали…

Я кивнул.

— Разрешите идти?

Чеботарев не ответил. Лишь покивал.

Тогда я просто развернулся и вышел.

За дверью стоял Коршунов. Он подслушивал — это было написано на его лице крупными буквами. Увидев меня, замполит отпрянул, сделал вид, что копается в своих бумажках. Глаза его бегали, губы кривились в какой-то жалкой, виноватой улыбке.

Я прошёл мимо, не сказав ни слова.

На плацу было всё так же пусто. В курилке всё так же сидели бойцы. Сидели и смотрели на меня. Когда я проходил мимо, то отводили взгляды.

Что ж. Пока выяснить, когда же приедет опергруппа, не удалось. Но я был уверен, ждать и слишком долго не придется.

Я вернулся в свою каптерку. Взял на столе список трофейного оружия, который надо было передать в штаб. Я достал его, развернул, посмотрел на цифры. Потом убрал обратно.