Книга Время, вперед!, страница 45 – Артём Март

Этой ночью я проснулся резко. Однако не вскочил. Просто открыл глаза и уставился в темноту. Лоб был мокрый, простыня под спиной тоже. Сердце колотилось, но уже не так, как в первые ночи.

Сегодня ко мне вновь пришёл этот кошмар — пустой кишлак, постаревший Саша и… мёртвые товарищи.

Один и тот же сон снился мне уже несколько раз.

Я быстро восстановил сбитое кошмаром дыхание, но заснуть у меня не выходило.

Ночная палата была тихой, но не мёртвой. Где-то сопел Брехунов. Сухов дышал ровно и почти беззвучно. Гусев поскрипывал пружинами. Я уж было хотел повернуться на здоровый бок, когда услышал шаги.

Кто-то крался вдоль стены, стараясь не шуметь. Я не пошевелился. Просто бросил на эту тень взгляд.

В темноте двигалась фигура — пригнувшись, почти на цыпочках. Она пересекла палату, аккуратно прошла между койками, и в этот момент я тихо произнёс:

— Стой. Кто идёт?

Фигура замерла. Застыла так, будто на неё направили ствол автомата. Спустя мгновение раздался негромкий, сдавленный голос:

— Товарищ прапорщик… Вы чего не спите?

Я приподнялся на локте.

— Лопатин?

— Ну… я. Туалет иду.

Я сел на койке. Пригляделся. Лопатин стоял в центре палаты, прижимая к груди какую-то тряпку. Глаза его блестели, как у кота, которого застукали над чужой сметаной.

— В туалет, говоришь, — хмыкнул я.

— Так точно.

С соседней койки донёсся сонный, но насмешливый голос Сухова:

— Не свисти. В карты идёшь играть.

Лопатин вздрогнул, обернулся.

— А ты-то чего не спишь?

— Ага… У вас тут заснёшь, — Сухов завозился, сел, запустил пальцы в волосы. — Ты, Лопата, доиграешься когда-нибудь.

— Да какие карты? — Лопатин попытался изобразить возмущение, но вышло неубедительно. — Я ж сказал — в туалет.

— А что это за узелок у тебя в руках? — подхватил Сухов.

— Рыльно-мыльное!

— Ага. Расскажи, — вздохнул Сухов.

Лопатин помолчал. Потом вздохнул, оглянулся на дверь, на спящего Родиона, на меня.

— Ну и чего? Иду. И что? — сказал он. — Мы ж там не на квартиры играем. Так, по мелочи: сигареты, пайки, копейки, у кого какие есть. Иногда на интерес. Иногда на щелбаны.

— И на часы, — тихо вставил я.

Лопатин замер.

— Часы — это другая, — он помялся. — Я ж рассказывал…

— Рассказчик, блин… — поморщился Сухов. — А замполита не боишься? Поймает — не отвертишься.

— Я и не собираюсь отворачиваться, — Лопатин покачал головой. — Если замполит поймает, я получу, а не вы. Вам-то что?

— А то, что из-за одного дурака могут всех вздрючить, — кивнул ему Сухов. — И тогда всем нам тут будет весело.

Лопатин засопел.

— Да ладно тебе, Сухой. Не каркай.

Я смотрел на них и думал, что Лопатин прав в одном: в госпитале действительно тоска. Люди, прошедшие войну, оказались заперты в четырёх стенах, без дела, без движения. Кто-то читает, кто-то спит, кто-то ковыряет болячки. А кто-то играет в карты, чтобы не сойти с ума от этой больничной тишины. Я его не осуждал. Но и молчать не собирался.

Да и лезть после окопа во все эти мелкие делишки мне совсем не хотелось.

— Часы, значит, свои, — я кивнул на его запястье. — Выиграл?

Лопатин помолчал, потом усмехнулся, но усмешка вышла какая-то натянутая.

— Выиграл, товарищ прапорщик. Ловкость рук и никакого обмана.

— Ловкость рук… Ага. Повезло тебе, — заметил Сухов. — А завтра ж не свезёт. И будешь ты у Лысого на побегушках. Как душара последний.