Книга Повелитель Хаоса, страница 102 – Илья Соломенный

Бегать по жаре за машиной — идея, прямо скажем, так себе. Но уже на втором повороте я вдруг понял, что мне не обязательно её видеть.

Я её чувствовал!

За «копейкой» тянулся след — такой же, какой тянется за любой аномалией! Тонкий, мерцающий шлейф из обрывков струн: белых, серых, оранжевых, голубоватых. Он висел в воздухе, как выхлоп, медленно тускнея, и уходил куда-то во дворы.

— Попалась, сучка! — выдохнул я и свернул в подворотню.

Старое Замоскворечье — это лабиринт. Арки, проходные дворы, кирпичные заборы, гаражи-ракушки, детские площадки. И машина здесь могла ехать только по дорожкам.

А вот я мог срезать.

Через детскую площадку, где на меня с ужасом уставилась мамаша с коляской, через дырку в заборе, через чей-то палисадник, мимо помойки с кошками, которые при моём появлении синхронно выгнули спины. Наконец я перемахнул через невысокую стенку из шлакоблоков и оказался в глухом дворе-колодце, зажатом между задней стеной какого-то склада и двумя старыми пятиэтажками.

Тупик, в котором и притаилась «копейка».

Секунду мы смотрели друг на друга, а затем двигатель взревел. «Копейка» развернулась на месте, пронзительно заскрежетав шинами, и попёрла прямо на меня! Фары полыхнули дальним светом, бампер рос перед глазами — хромированный, щербатый, с помятым номером…

— Стоять! — рявкнул я и выставил вперёд обе руки.

Впрочем, готовый в любой момент сигануть в сторону.

«Копейка» затормозила в метре от моих колен. Меня обдало горячим воздухом из-под капота и запахом бензина и масла. Двигатель порыкивал, машина чуть подёргивалась на месте, будто готовилась к новому рывку.

— Тихо, — сказал я уже спокойнее, не опуская рук, — Тихо, тихо, красотка! Я тебе ничего не сделаю. Слышишь? Не сделаю.

Двигатель рыкнул ещё раз, но уже как-то неуверенно.

Я медленно шагнул вперёд и положил ладонь в перчатке на горячий капот.

И впервые разглядел её по-настоящему.

Твою ж мать… Это была не машина!

Точнее, машина, конечно — старая, советская, с ржавчиной на порогах и трещиной на лобовом стекле. Но внутри неё, сквозь металл, пластик и резину, была натянута такая паутина струн, что у меня зарябило в глазах. Белые — воздух. Серые — телекинез, их было больше всего, они опутывали колёса, руль, педали и тянулись, как сухожилия. Оранжевые — огонь, в двигателе. Голубые искры электричества в проводке. Какие-то бледно-зелёные, каких я раньше вообще не встречал. И тонкие, еле заметные бирюзовые нити — они соединяли всё это между собой и уходили куда-то вглубь, к тёплому, медленно пульсирующему комку под капотом, примерно там, где у нормальных машин стоит аккумулятор.

Всё это выглядело так, будто кто-то накидал в машину горсть самых разных аномалий, и они за много лет проросли друг в друга и сплелись во что-то… живое.

Я осторожно, самыми кончиками пальцев, коснулся одной из серых струн у крыла. Не дёргал, не тянул — просто погладил.

Двигатель сбился с ритма. Потом заурчал ровнее, тише. Совсем как кот, которого почесали за ухом.

— Вот так, — пробормотал я, — Вот и умница.

Фары мигнули. Один раз, другой.

— Так, всё, психовать не будем, да? Тогда скажи, чего тебе от меня надо? — спросил я, — Ты ж за мной с Котельников катаешься. Тогда спасла, спасибо, конечно. Но теперь-то чего?

«Копейка» молчала. Потом внутри что-то щёлкнуло, и из салона, из старого радиоприёмника, донеслось шипение. Треск, свист, обрывки голосов, как будто кто-то быстро крутил колёсико настройки.