Книга Повелитель Хаоса, страница 108 – Илья Соломенный

Серебристые… Я такие раньше не видел в чистом виде. Серый — телекинез, это я знал. А эти были похожи, только… ярче, что ли?

Надо будет почитать. Записал себе в голове пометочку.

Я подошёл к среднему стулу поближе и присел на корточки.

И тут стул дёрнулся.

Негромко, едва заметно — просто ножки чуть проскребли по линолеуму, на сантиметр в мою сторону. А серебристые нити внутри вдруг потянулись ко мне. Тонкие, робкие, они высунулись из дерева, будто щупальца улитки, и попытались присосаться к моей руке.

Не тут-то было. Нити коснулись перчатки, вздрогнули — и отпрянули обратно.

Я хмыкнул.

— Видали⁈ — ахнула за моей спиной Галина Петровна, — Видали⁈ Он и на вас кидается! Говорю же — бесноватый!

— Не бесноватый, — успокоил я её, вставая, — Просто голодный. Скажите, Галина Петровна, а к вам кто-нибудь приходит? Из резонантов, я имею в виду.

Бабуля задумалась, почесала висок под косынкой.

— Да какие резонанты? Ко мне только внучка заходит по выходным, да соседка, Зинаида… Хотя! — она подняла палец, — Девочка из пенсионного! Она иногда приходит, бумаги приносит, помогает разобраться, я ж в этих ваших компьютерах ни бельмеса не понимаю. Хорошая такая девочка, вежливая. Она эта… Как это у вас… Телекинетик! Папки у неё сами по воздуху летают, и ручка сама пишет!

— И где она обычно сидит, когда приходит?

— Да здесь же, на кухне! Где ещё? — Галина Петровна кивнула на средний стул, — Вот тут. Чаю ей наливаю, с вареньем.

Ну, понятно.

Сначала, видимо, случился какой-то мелкий всплеск: от соседского артефакта, от бракованного прибора, от чего угодно. В старой мебели завелись эти нитки, слабые, никому не мешающие. Так бы и затухли со временем — но потом, раз в пару недель, начинает приходить «девочка из пенсионного». Садится на стул, пьёт чай с вареньем и, сама того не замечая, «фонит» своим даром. Совсем чуть-чуть. Как фонит любой резонант. Но, видимо, для зародыша аномалии этого хватило: нитки начали подъедать остатки чужой энергии, крепли — и через какое-то время начали сбрасывать излишки, или просто не знали, куда её деть.

Отсюда и танцы.

Стул у окна и стол, видимо, получали меньше — вот и вздрагивают изредка. А средний — любимое место гостьи — отожрался на дармовом угощении.

— Ничего страшного, — сказал я, — Сейчас всё уберём.

— Как уберёте⁈

— Ручками, Галина Петровна. Ручками.

Я присел обратно, протянул руку к стулу и, сосредоточившись, нырнул пальцами прямо в сиденье. Галина Петровна за спиной то ли охнула, то ли икнула, а я нащупал пульсирующий узел.

Нити затрепыхались, попытались вывернуться, но я сжал пальцы и потянул.

Узел поддался легко — будто я выдернул из земли сорняк с мягкими корешками. Нити выскользнули из ножек, из спинки, натянулись на мгновение тонкими серебристыми ниточками между моей рукой и стулом — и лопнули с едва слышным звоном, а потом просто растаяли в воздухе, как дым.

Я быстро проделал то же самое со стулом у окна и со столом — там вообще возиться не пришлось, тусклые клубочки рассыпались от одного прикосновения. Выпрямился, отряхнул перчатки, и огляделся ещё раз, на всякий случай прощупывая кухню «взглядом».

Чисто, ни одной ниточки.

— Всё, — сообщил я, — Больше ваша мебель танцевать не будет.

Галина Петровна медленно подошла к среднему стулу. Осторожно, двумя пальцами, тронула спинку. Покачала. Стул чуть скрипнул. Тогда она решилась, опустилась на сиденье и замерла, вцепившись в края, будто ждала, что он сейчас рванёт под ней в галоп.