Книга Воздушная кавалерия. Том 2, страница 18 – Джек из тени

Несколько солдат, стоявших поблизости, тихо фыркнули. Это был прямой вызов, проверка на вшивость. Он ждал, что я взорвусь, начну орать, угрожать трибуналом.

Я молча посмотрел на убогую койку. Потом перевел взгляд на сержанта. В его глазах, цвета мутной речной воды, стояло неприкрытое презрение и вызов. Он был уверен в своей правоте, в своей силе, в том, что он хозяин этого маленького ада.

Я не стал повышать голос. Я просто посмотрел ему прямо в глаза, спокойно и холодно.

— Понял, сержант. Спасибо за заботу, можете быть свободны.

Мое спокойствие, кажется, сбило его с толку больше, чем любая ругань. Он ожидал чего угодно, но не этого ледяного, вежливого безразличия. Он на мгновение смешался, открыл было рот, чтобы сказать еще какую-то гадость, но передумал. Зыркнув на меня в последний раз, он развернулся на каблуках и, чеканя шаг, пошел к выходу.

Я остался один, медленно опустился на край койки. Она протестующе скрипнула, словно старая карга. Я не стал разуваться или снимать куртку. Просто сидел, опираясь на трость, и смотрел перед собой.

Солдаты, поняв, что представление окончено, снова занялись своими делами. Но я чувствовал их взгляды. Они буравили мне спину, ждали, когда я сломаюсь.

Я опустил руку и коснулся холодного металла трости. Внутри, под слоем дерева и стали, дремали наниты, готовые по моей команде превратить эту палку в смертоносное оружие. В моем мозгу жила Алиса, искусственный интеллект, способный просчитать любую тактическую задачу. Я был сильнее, умнее и опаснее, чем любой человек в этой казарме.

Но здесь, в этой вонючей, промозглой дыре, все это не имело значения. Здесь правила сила духа. И уважение здесь не давали за красивые глаза или столичные рекомендации. Его нужно было вырвать. С кровью.

Я посмотрел на свои руки, моя первая, самая главная война начиналась здесь и сейчас. И первым моим противником был не враг за границей, а эта всепоглощающая, удушающая безнадега. И эти тридцать пар пустых, мертвых глаз.

* * *

Ночь в казарме была похожа на погружение в братскую могилу. Скрип провисших коек, кашель, пьяный бред, чей-то тихий плач во сне и густой, невыветриваемый смрад создавали симфонию отчаяния. Я не спал, лежал на своей убогой койке, слушал и анализировал. Консоль, работая в пассивном режиме, каталогизировала звуки, создавая акустическую карту казармы, отмечая каждого, кто кашлял, кто ворочался в лихорадке. К утру у меня был полный медицинский анамнез на половину роты. Картина была так себе.

Утро не принесло облегчения. Подъем по сигналу ржавого горна, ледяная вода в умывальнике, от которой ломило зубы, и завтрак в столовой, где давали нечто, отдаленно напоминающее кашу. Серая, безвкусная бурда, которую солдаты поглощали с тем же выражением лиц, с каким вчера смотрели на меня. Я заставил себя съесть несколько ложек. Здесь нельзя было показывать брезгливость.

Я как раз вернулся в казарму, когда по центральному проходу, расталкивая сонных солдат, пронесся дневальный.

— Поручик Строганов! К командиру роты! Живо!

Он выкрикнул это так, словно я был не офицером, а проштрафившимся рядовым, и, не дожидаясь ответа, умчался дальше по своим делам. Солдаты, слышавшие приказ, проводили меня взглядами, в которых читалось злорадное любопытство. Представление продолжалось.