Книга Игра переходит в эндшпиль, страница 141 – Алексей Махров

— Гордых шей здесь хватает, — заметил я, доедая ячницу. — Устанете приводить в порядок.

— Это не худшая усталость, — возразил Хуршед. — Когда офицер ложится на кушетку, расслабляет тело и на десять минут забывает, что он умнее всех вокруг, мир вокруг становится немного чище и светлее.

Я усмехнулся. Он говорил ровно то, что должен был говорить Исида Рю — специалист, уверенный в своём ремесле. И одновременно ровно то, что должен был помнить Альбиков — советский разведчик, которому предстояло работать не с сейфами, а с людьми. Немецкие офицеры сами придут к нему, сами принесут усталость, раздражение, сплетни, небрежно брошенные фразы, жалобы на начальство и уверенность, что японец слышит только то, что ему позволено слышать. Хороший разведчик не лезет к источнику. Он делает так, чтобы источник пришёл сам.

— Сегодня у меня встреча в штабе, — произнёс я после паузы, выбирая тон между светской фразой и рабочим сообщением. — К полудню. Я должен передать аналитическую записку по декабрьским боям.

Хуршед посмотрел на папку, сделал маленький глоток чая и одобрительно кивнул.

— Значит, вчерашний разговор с генералом получил продолжение, — негромко заключил он. — Это хороший знак, если человек, который умеет задавать вопросы, захотел получить от вас ответ.

— Это может стать началом длинной дороги по тонкому льду, — небрежно обронил я, отодвигая пустую тарелку.

— Тогда не стоит прыгать на месте, проверяя его прочность, — спокойно заметил Хуршед. — И не стоит тащить на лёд лишних людей. Вы идёте один?

— Один, — подтвердил я. — Беккер все еще в госпитале. Жив, чувствует себя гораздо лучше.

Хуршед впервые позволил себе настоящую эмоцию: короткая тень облегчения прошла по лицу и исчезла раньше, чем кто–то со стороны успел бы что–нибудь заметить.

— Хорошо, — произнёс он тихо. — Передайте ему при случае, что японские методы восстановления после ранений значительно древнее немецких уколов.

— Передам, если он не начнёт спорить раньше, чем я закончу фразу, — усмехнулся я. — А это маловероятно.

Он отставил чашку и посмотрел в окно. Затем неторопливо окинул взглядом зал. До ближайших «ушей» было несколько метров. Убедившись, что никто не сможет нас подслушать, Хуршед задал более важный вопрос.

— А что по нашему общему знакомому? Тому, который проявляет интерес к людям раньше, чем люди успевают понять, что стали ему интересны, — осторожно уточнил Хуршед, не называя Корфа.

— По нему никаких действий не будет, — отрезал я решительно. — Сейчас главное — закрепить доступ к штабу. Всё остальное подождёт.

— Разумно, — одобрил Альбиков. — Иногда самая трудная работа — не сделать то, что уже умеешь делать. Особенно когда человек неприятен, опасен и слишком близко подходит к двери.

— Неприятных людей в Минске много, — заметил я сухо. — Если на каждого тратить время, не дойдёшь до главного.

Хуршед едва заметно улыбнулся.

— Вот поэтому я и выбрал массаж, герр лейтенант. Моя работа позволяет неприятным людям самим приходить ко мне и платить за это деньги.

— Ваша работа начинает мне нравиться всё больше и больше, — пробормотал я.

— Она понравится многим, — спокойно заверил Альбиков. — По крайней мере, так должно выглядеть. Немецкие офицеры любят всё, что обещает пользу телу, не требуя признаться в слабости. Японский массаж звучит достаточно экзотично, чтобы о нём говорить, и достаточно безобидно, чтобы не стесняться. Это удобное сочетание.